Те, кто громче всех болтает о бескорыстии, обеими руками держатся за партийную кормушку. А сколько таких, которые одним глазом косят в сторону старой партии и всегда готовы перескочить в нее, если это окажется более выгодным? Их большинство. Идеализмом тут и не пахнет. И бросят в него первый камень те, кого разозлит, что он их опередил… Шенгузен! Уж одного этого имени было достаточно, чтобы в Карле возмутилась вся его гордость. Неужели он унизится перед этим типом? Будет перед ним пресмыкаться? Лицемерить? Разве он сможет после этого заглянуть в газету, услышать хотя бы одно слово о политике, не сгорев со стыда? Не испытывая желания плюнуть себе самому в лицо? Не бросив самому себе: «Враль! Лицемер! Негодяй!..» Как ликовал бы Шенгузен!
Нет, поддаться соблазну — значит пойти на подлость. Подлецам это к лицу, а он не желает купаться в грязи. Сигарами он готов торговать, да, но не совестью…
Он сидел и мысленно подытоживал счета дебиторов и платежи… Складывал в уме, сколько он должен по неоплаченным счетам, акцизу, векселям. Но, как ни преувеличивал он в свою пользу сумму платежей, которые еще мог бы отсрочить, и к какому бы низкому знаменателю ни приводил свои долговые обязательства, срок которых уже истекал, результат был один: катастрофы не миновать.
Как ни верти, необходимо прибегнуть к займу. Может быть, Пауль одолжит ему денег? Или Хинрих? Если он всюду получил отказ, то уж Густав поможет наверняка. Хотя еще и довоенный долг ему не уплачен…
И вдруг Карл Брентен успокоился, даже пришел в хорошее настроение, поверил, что какой-нибудь выход да найдется. Он даже вздохнул с облегчением, как будто уже нашел его. Одно, во всяком случае, решено — ни за что не идти назад, к Шенгузену.
Большие затейливые кольца сигарного дыма качались в воздухе.
В этот вечер Вальтер вернулся домой незадолго до часа, когда прекращалось хождение по городу. Он пришел бледный, растерянный, не прикоснулся к еде, не обменялся ни словом, ни взглядом с родителями и сразу же заперся у себя в комнате. Ни отец, ни мать не обратили на это внимания. У них были свои заботы. Брентен подробно и откровенно рассказал жене о создавшемся положении, ничего не утаивая и не прикрашивая. Какая бы ни ожидала их беда, они обещали друг другу бороться вместе, общими силами. Мальчику они решили пока ничего не говорить: он только что перешел на положение взрослого рабочего, как бы он сразу не потерял охоту к работе…
Давно уже муж и жена Брентены не чувствовали себя такими близкими и спаянными, как в этот час, в ожидании черных дней.
А Вальтер лежал одетый на постели, зарывшись головой в подушку и рыдал сухим, беззвучным рыданьем… Свершилось несчастье — приехал тот… тот офицер… А Рут? Она спряталась от Вальтера, не посмела даже взглянуть ему в глаза, пожать на прощанье руку.
Как она могла так поступить?.. Он ничего не понимал… У него было такое чувство, точно его предали… Оттолкнули, как собаку… Да в довершение всего насмеялись над ним, подло насмеялись…
Не только меня, всех нас она предала. Ганса и Отто, Трудель и Эльфриду, всех, всех… А уверяла — ей, мол, так хорошо, так радостно среди друзей. И что же?..
С палачом рабочих! Этот дурацкий, пошлый мотивчик, который все время напевал господин обер-лейтенант… А издевательские стишки…
Глумился он надо мной. Потешался… «Будь равнодушен!» Надо было плюнуть ему в лицо! Зачем я вообще затеял разговор с этаким типом? Как он старался меня унизить!
— Вы называете себя спартаковцем?
— Считаю за честь!
— Смотри-ка, смотри! С кем только не повстречаешься!
— Полагаю, что именно вам не раз представлялся случай встречаться со спартаковцами.
— Верно! Но то были другие представители этой породы.
— Зато ваша порода мне вся хорошо знакома.
— Весьма рад! Весьма рад!
Это был не разговор, а словесная дуэль. Удар — контрудар… Удар — контрудар…
Зачем я вступил с ним в перепалку? Почему сразу не ушел? Почему, почему? Ждал ее? Все еще ждал?