Но какой-то внутренний голос нашептывал Вальтеру: что пользы от того, что обидишь человека? Досадишь ему и оттолкнешь? Умный коммунист, который хочет привлечь человека на свою сторону, ведет себя иначе; сознавая, что он носитель не только самого светлого, но и самого передового мировоззрения, он чувствует себя просвещенней своего собеседника и настойчиво, терпеливо, стараясь не задевать больных мест, показывает ему, где правильный путь…
«А ну тебя к лешему! — отмахнулся Вальтер от нашептывающего голоса. — Что мы — больничные сиделки или сестры милосердия? Или прикажешь подставить правую щеку, когда тебя ударяют в левую? А чего стоит его тыканье? С какой стати этот тюремный холуй тыкает мне? Надо положить этому конец, и немедленно. Разыгрывает из себя отца родного, а держится, как темная деревенщина…
Не хватил ли ты опять через край? Ведь известно, что не все способны видеть политические взаимосвязи. Можно ли сказать, что Хартвиг в самом деле образец глупости и беспринципности? Не рядовой ли это экземпляр примитивного немецкого филистера? И не остаются ли они по-прежнему в большинстве? Хартвиг колебался, пока шла борьба. Это лучше, чем если бы он сразу взял сторону врагов. Колеблющихся надо привлекать на свою сторону, как бы ни тянуло их в обывательское болото. Коммунист должен бороться за каждого человека, завоевывать его…
Но ведь Хартвиг колеблется только потому, что дрожит за свое место и за свою пенсию. Он ничем не хочет рисковать, он хочет только пожинать лавры; не бороться, но в случае победы урвать и себе долю благ…»
Меряя шагами камеру от стены к стене, Вальтер услышал щелканье ключа. С раздвоенным чувством взглянул он на Хартвига. Размахивая правой рукой, тот выкрикнул:
— Ничего мне так не хочется, как отхлестать тебя по щекам! Молокосос!
— Очень хорошо. Еще совсем недавно ты называл себя братом по классу.
— Скажи еще — по тюремной похлебке! — насмешливо бросил Хартвиг и скрипуче засмеялся.
— И это было бы верно: я-то отсюда выйду когда-нибудь, а ты обречен век свой вековать здесь.
— Я хотел тебе новости сообщить, а ты дерзишь, грубиян!
— Новости? Какие новости?
— Ага! Ты все-таки любопытен. Как новости, так я уже хорош?
Хартвиг подошел к двери, выглянул в коридор. Потом повернулся к Вальтеру, который шел за ним.
— Ну так слушай! В мае выборы в рейхстаг. Чрезвычайное положение снято, коммунистическая партия вновь разрешена.
— Замечательно! Значит, скоро повеет другим ветром.
— Дурень! Совсем это не так, как ты думаешь. Социал-демократы и профессиональные союзы создали боевую организацию, «Рейхсбаннер» — «Черно-красно-золотое знамя». Это ударная армия республики. Республика вооружает рабочих. Где-то готовят нам удар в спину.
В первое мгновение Вальтер был всерьез ошеломлен. Социал-демократы и профсоюзы вооружают рабочих? На защиту республики?.. Но тотчас же у него возникли сомнения. Возможно ли, чтобы социал-демократы вооружали рабочих, пусть даже своих сторонников? Ведь даже в том случае, если бы лидеры и хотели этого, буржуазия никогда не допустит такого шага. Да и так называемый аполитичный рейхсвер не примирится с ним. Это же вопрос власти… Чем больше Вальтер размышлял, тем невероятнее представлялось ему все, что сообщил Хартвиг. Он пристально посмотрел в лицо надзирателю. Нет, Хартвиг не лжет и не разыгрывает его; он говорит вполне серьезно и искренне обрадован.
— Ты преувеличиваешь! Бесспорно, преувеличиваешь!
— И как только тебе приходит в голову такое? — возмутился Хартвиг.
— Да, уверен, что ты преувеличиваешь. Чего-то ты здесь не понял. Этого не может быть.
— И как только тебе приходит в голову тыкать мне?
— Ты что, только сейчас заметил? Ты же начал!
— Я запрещаю тебе тыкать, слышишь?
— А я не возражаю против того, чтобы мы были на «ты».
— Но зато я возражаю! — крикнул Хартвиг, багровея.
— Зачем же так волноваться?
— Вы… Вы… Только осмельтесь мне еще раз!..
— Как вам угодно, господин надзиратель!
Надзиратель Хартвиг молча выскочил из камеры и громко щелкнул ключом. Но за дверью он остановился, тут же отодвинул засов, чуть приоткрыл дверь и просунул в камеру свою квадратную голову.
— Только смотри в присутствии третьих лиц не вздумай говорить мне «ты»! Понял?
— Такой неприятности я никогда бы тебе не причинил, — улыбаясь, сказал Вальтер.
— Ну, в таком случае, ладно!
На апрель, то есть через семь месяцев после ареста и спустя почти два месяца после вручения обвинительного акта, назначено было судебное разбирательство.