— Тем более им надо говорить, что и ты, и отец, и я коммунисты. Люди затравлены. А многие еще просто глупы. Если ты правильно поговоришь с ними и скажешь правду, ты заставишь их призадуматься.
— Ах, мой мальчик, не хочу я касаться политики. Как начнешь говорить с людьми про политику, так они на тебя зверем смотрят. Нет, уволь уж, пожалуйста!
Фрида Брентен никого не хотела обижать или раздражать, поэтому она никогда не возражала. Она умела к каждому приноровиться. Вот, скажем, она только что вместе с другими женами рабочих негодовала, что все очень дорого, цены растут, а через минуту, разговаривая с каким-нибудь хозяйчиком мастерской, сочувствовала ему в его жалобах на рабочих, которые-де требуют непомерно высокой заработной платы. Когда она рассказывала дома о таких разговорах и муж или сын разъясняли ей, что она совсем запуталась и сама себе противоречит, она простодушно говорила:
— Мне всех людей жаль, когда они рассказывают, как им трудно.
— Представь себе, сынок, Тедди был у меня!
Такой новостью Карл Брентен встретил сына.
— Мы поговорили о прежних временах. Но и о сегодняшних делах и задачах толковали.
Хотя прошло уже несколько дней, как приходил Тельман, Карл Брентен был еще весь полон радостного волнения.
— Председатель партии, кандидат в президенты, а вот нашел же время зайти ко мне, инвалиду.
Брентен по-прежнему лежал с завязанными глазами. Он научился безошибочно брать руками с тумбочки все, что ему нужно было. Сегодня он был необычайно разговорчив. От депрессии следа не осталось. Он был твердо уверен, что зрение вернется к нему.
— Болтовня по радио до черта надоела мне, — заявил он. — Надо же! Наглость какая! Нашептывают людям в уши дьявольскую ложь! На одном конце провода кто-то один говорит, а все остальные могут лишь слушать. Тельману, например, ни разу не дали поговорить по радио… Ты только представь себе, мальчик, Тедди принес мне бутылку коньяку, фрукты и все спрашивал, что мне нужно, чем он может мне помочь… Он ни на йоту не переменился. Разъяснил мне все важнейшие события международной жизни. Рассказывал о Москве, Ленинграде. Чего только он не перевидал, кого только не слышал.
Вальтер сидел у постели отца и не мог нарадоваться его разговорчивости, его уверенности в завтрашнем дне.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Июнь этого года стал действительно боевым месяцем. Началось с мелких столкновений, их сменили более длительные стычки, предварительные бои все разрастались, пока, наконец, в день голосования не вылились в решающее сражение.
Дом партии походил на генеральный штаб. Совещание следовало за совещанием. Ротационные машины не умолкали ни днем, ни ночью. Боеприпасами были листовки и брошюры, их штабелями грузили на грузовики и мотоциклы и развозили по ближайшим городкам и деревням. Чердак дома превратился в огромное ателье, где художники, обнаженные по пояс, ибо под черепицами крыши было жарко как в пекле, рисовали плакаты и карикатуры, писали на картоне или на красной ткани лозунги и на скорую руку мастерили куклы. В организационном отделе сколачивали группы активистов. Они контролировали работу по подготовке плебисцита в профессиональных союзах, кооперативных и товарищеских объединениях, подстегивали неповоротливых, вносили свои предложения, а нередко и сами, засучив рукава, делали все, что не терпело отлагательства. По воскресеньям социалистическая рабочая молодежь, вместе с коммунистической, выезжала в близлежащие городки и села и митинговала там на рыночных площадях и в деревенских трактирах. Крупные предприятия, главным образом верфи, этот истинный оплот боевой части рабочего класса, снабжали агитационным материалом окрестные более мелкие фабрики, заводы, мастерские и мелких торговцев. Некоторые пасторы, социалисты по убеждениям, читали с амвонов проповеди, направленные против грабежа народа в пользу владетельных князей, и церковные власти не решались пресекать их деятельность. Каждую ночь целые отряды художников вместе с расклейщиками выходили на улицы города и пригородов, и с каждым днем на стенах домов, фабричных трубах, эллингах появлялось все больше лозунгов и призывов голосовать в пользу народа и против князей. Ротфронтовцы и рейхсбаннеровцы проводили агитационные походы и концерты. Отдельные дома соревновались в остроумии и хлесткости своего агитационного убранства. Очень скоро унылые рабочие окраины уже весело пестрели в необычном праздничном наряде, повсюду развевались красные и черно-красно-золотые флаги, полыхали кумачовые транспаранты, привлекали к себе внимание яркие плакаты и меткие — не в бровь, а в глаз — карикатуры.