— Да? Неужели у Фриды еще найдется такая крупная партия сигар? Но, уж раз она обещала, она свое слово сдержит.
Хинрих выразил сожаление, что родственники все больше отдаляются друг от друга, почти не видятся, семейные узы так ослабевают, что, в конце концов, почти перестаешь их ощущать. Брентен почувствовал, как в нем снова вскипает обида против брата, и он, не в силах более сдерживаться, сказал:
— Вот видишь, Хинрих, ты так говоришь. А хочешь послушать, что со мной сегодня было? — И, не дожидаясь ответа, он с неприкрытой злобой заговорил о своей неудавшейся попытке примирения с братом: — Называет себя монархистом, верноподданным, а угрожает полицией родному брату, хоть и не монархисту, но гренадеру кайзеровской армии. А ты говоришь: «Ослабевают родственные узы»!
— Но ведь самого Матиаса дома не было?
— Минна ясно дала мне понять, что меня ждало бы, если бы я его застал.
— Женщины всегда преувеличивают, — сказал Хинрих.
— Она вся дрожала, ее трясло как в лихорадке. Она боялась, что он набросится на меня с кулаками, убьет, если увидит в своем доме… Так она и сказала — убьет! И это родные! Родной брат…
— Этого я тоже не понимаю, — согласился Хинрих, изумленный сентиментальным порывом своего собеседника. — Бывают случаи, когда нужно все забыть. А особенно в наши дни, когда надо крепко держаться друг за друга, крепче, чем когда-либо.
— Да, да, мой милый! Вот!.. А ты говоришь: «Родственные узы»!
Было приятно чувствовать себя мучеником идеи примирения. Брентен, обхватив голову обеими руками, уставился в свой бокал с вином.
Но наибольшее потрясение, жесточайшее разочарование ждало его впереди. Два дня подряд Карл Брентен в разные часы забегал в Дом профессиональных союзов и получал отрицательный ответ от секретарши: то — товарищ Шенгузен в данный момент занят, то — не принимает, то — уехал. Брентен понял, что Шенгузен прячется, не хочет его принять, но решил поговорить с ним во что бы то ни стало.
Он узнал, что Шенгузен почти каждый вечер забирается в одну из задних комнат ресторана при Доме профсоюзов, сидит там и тянет пиво, пока не дойдет до известного градуса. Поэтому Брентен в ближайший же вечер пришел в ресторан и сел за столик возле двери, которая вела во внутренние комнаты клуба. Он ждал и ждал. Выпил кружку пива, потом другую. Шенгузена не было.
«Я должен с ним поговорить, — думал Брентен. — Это последняя надежда. Должен». Вдруг его осенило: возможно, что есть еще один ход — со двора. Не долго думая, он встал и направился в соседние комнаты. Глядь, и в самом деле, — в дальнем углу, в нише, сидит Луи Шенгузен. Огромной тушей развалился он на кожаном диване, похожий на отдыхающего бегемота. На столе перед ним две полулитровые кружки с пивом — одна наполовину опорожнена. Карл Брентен, уже несколько навеселе, шутливо стал во фронт, козырнул и задорно, как мальчишка, выкрикнул:
— Вот где можно поймать тебя, Луи! В течение дня ты неуловим! Ну, здравствуй же!
Шенгузен выжидательно оглядел его и, молча, небрежным жестом протянул руку.
— Я тут в отпуску болтаюсь и все говорю себе: надо обязательно повидать старину Шенгузена. — Брентен без приглашения присел за столик. — Кружку пива! — крикнул он кельнеру. — Твое уже совсем выдохлось, Луи.
Шенгузен допил пиво из неполной кружки и тыльной стороной руки обтер пену с усов. Он все еще не произнес ни звука.
— Тебя тут, я думаю, мучают и донимают без конца, а? Загружают сверх всякой меры. Правда, тебе все это бесспорно по плечу, но все же, что слишком — то слишком.
— Мучают и донимают, правильно, правильно! — ворчливо бросил Шенгузен, колюче глядя на Брентена своими круглыми, серыми, мышиными глазками.
Брентен не заметил этого взгляда, наоборот, он обрадовался, что разговор наконец завязался.
— Ну, ясно. Иначе ведь и быть не может! — Ему хотелось так повести разговор, чтобы иметь повод предложить себя в качестве помощника.
— Мучают и донимают, о чем особенно стараются некоторые господа товарищи.