Все склонили головы, читая молитву. Вальтер увидел ее белую шею.
Пастор спустился с амвона; хор пропел последнюю строфу хорала; снова загремел орган.
Люди поднялись с мест и направились к выходу.
Ласковое пасхальное солнце согревало своими лучами этот поток жизни, хлынувший из серого портала.
Вальтер в сутолоке потерял Эриха, но головку пажа с черными кудрями он не терял из виду. Ему хотелось получше ее рассмотреть.
У выхода он задержался. Она прошла близко от него в толпе юношей и девушек. Вальтер взглянул на нее, напустив на себя возможно более рассеянный вид. А она, как будто почувствовав его взгляд, так пристально и, как показалось юноше, высокомерно посмотрела на него, что он опустил глаза.
Он поднял их лишь тогда, когда она вышла на площадь. На ней было не бархатное платье, а коротенькая жакетка из темно-зеленого бархата и светло-зеленая в цветах юбка, по мнению Вальтера, слишком длинная для «друга природы».
Пришлось выслушать довольно резкие замечания. Благоприятную возможность связаться с членами других нелегальных групп следует подхватить и использовать, а не тратить время зря на посещения молебствий и тому подобных спектаклей.
Были распределены задания. Намечены вопросы, по которым следовало вести беседы. Требовалось соблюдение величайшей осторожности, ибо в субботу утром доктор Эйперт был приговорен к трем годам тюрьмы. Полиция сосредоточила внимание на работе подпольной организации молодежи. Надо ждать новых арестов.
Вальтер глядел в оба, чтобы Эрих от него не ускользнул. Раньше чем они вышли на улицу, он шепнул ему:
— За тобой еще должок. Ты не кончил своего рассказа.
— Что? Какого рассказа?
— Да как же? Об офицере, расстрелянном из-за девушки.
— А! В другой раз. Я тороплюсь на Ильменау, к бременцам.
— И я с тобой. По пути доскажешь.
Для этого маленького городка пасхальные дни были действительно днями воскресения. Он словно помолодел. Казалось, все горькое и тяжелое развеялось и началась новая, светлая, счастливая жизнь, бесконечно далекая от войны и всех ее бедствий. Как будто проклятая война давно кончилась. А может быть, ее и не было? По старинным сонным улочкам шли, звеня песнями, толпы молодежи. На площадях, под звуки лютни, юное племя отплясывало крестьянские танцы, по-детски играло в кругу с детьми.
Все словно забыли, что идет война. Забыли, что ежечасно, ежеминутно на далеких фронтах умирают отцы и братья.
— Расстрелян! Расстрелян! Конечно, доподлинно неизвестно, что он действительно расстрелян. Но, вероятно, все же это так. Я его когда-то встречал на нашей улице, и всегда он был в военной форме. Молодцеватый парень, ничего не скажешь. Состоял в «Свободной германской молодежи» — выходит, настоящая «перелетная птица». Я, конечно, могу передать тебе только то, что слышал. А слышал я вот что: он будто бы досрочно сдал на аттестат зрелости и прямо со школьной скамьи пошел в армию. Даже, кажется, добровольцем. На фронте он, говорят, всегда был в первых рядах. Стал лейтенантом, обер-лейтенантом, но ни разу не был ранен. В августе… да, в августе это было — он приехал в отпуск. Когда я его увидел, он уже был с ней знаком. Стройный, загорелый, будто только что с пляжа. Увешан орденами и лентами. Стал, понятно, героем нашей улицы. За честь считали, если он с кем-нибудь здоровался. Я думаю, что он познакомился с ней в какой-нибудь группе «Свободной германской молодежи». В конце концов, это неважно. Их всегда видели вместе, и днем и вечером. Они ходили в концерты, в театр. Сначала все считали, что это в порядке вещей. Но отпуск кончился, а он все не возвращался на фронт. У него, надо думать, пропала охота подставлять голову под пули, ему не улыбалась геройская смерть; он дезертировал. Представь себе — офицер, из зажиточной семьи! Отец вроде директора где-то, а сын, герой, вознесенный превыше небес, вдруг не пожелал вернуться на фронт. Говорят, что мундир его, со всеми лентами и орденами, нашли скомканным в углу его комнаты. Переоделся в штатское и — тю-тю… И след простыл. Ты бы видел, что началось! Как все взбудоражились! Повсюду шушукались, сплетничали, возмущались!
— Но ведь, возможно, она и не знала заранее о его намерениях?
— Кто может сказать! Конечно, все возможно, но, откровенно говоря, не очень вероятно. Во всяком случае, милейшие соседи не верили, что она ничего не знала. Когда Лауренс выходила на улицу, она шла, как сквозь строй.