Долго таиться от нее он не мог. Открыто и честно признался во всем. Рассказал, как впервые увидел ее в Люнебурге в пасхальные дни. И о том, что ему поведал Эндерлайт. И о том, как он ждал у дверей ее дома. Все начистоту.
Она слушала его, удивленная, безмолвная.
Они стояли недалеко от гимназии, вблизи Даммторского вокзала. И прежде чем Вальтер понял, что происходит, она вскочила в проходивший мимо трамвай. С площадки бросила ему взгляд, но даже не кивнула на прощанье.
Кончено!.. Кончено!.. Он потерял все, что, казалось, уже так крепко держал в руках…
Долго ли он простоял на остановке, он не мог бы сказать.
И не помнил, как пришел домой.
На другой день, когда Вальтер вернулся с работы, мать испуганно вскрикнула:
— Что с тобой, сынок? Ты опять заболел?
Но ему показалось, что на самом деле мать не так уж испугана. А он чувствовал себя больным и несчастным.
Перед ужином она как бы вскользь сказала:
— Да, совсем забыла, есть письмо для тебя.
— Письмо? Где? — Вмиг его лицо из бледного стало пунцовым.
— Поешь раньше.
Но кто мог думать о еде? Письмо, конечно, только от нее.
— Ну, говори уж, где оно?
— На комоде.
Да, письмо от нее. Он не сразу вскрыл конверт. Медлил.
Из кухни донесся голос матери:
— Ну, иди же есть. Все простынет!
— Иду, иду! — крикнул он намеренно грубо, боясь выдать свое волнение.
— Неужели нельзя потерпеть и потом прочитать письмо? — Мать вошла в столовую.
— Да иду же! — Вальтер сделал безразличное лицо. На мать он не смотрел. Но его глаза не умели скрывать то, что происходило в его душе. А глаза матери видят многое; тем более, когда ей все известно.
Глядя на своего мальчика, который вдруг стал усердно очищать тарелку, низко нагнувшись над столом, Фрида спросила:
— От нее?
— Что? От кого? — пробормотал он, не поднимая глаз.
— Ну, уж ты-то знаешь, от кого.
Он с удивлением вскинул голову. Прочла она, что ли, письмо? Нет. Оно запечатано. И он ответил как можно равнодушнее:
— Если уж тебе так хочется знать — от нее.
Она молчала.
Молчал и он.
Бабушка Хардекопф и Эльфрида вернулись домой с покупками; им пришлось несколько часов простоять в очередях. Мать поднялась.
— Мама, — сказал Вальтер, — я иду сегодня на концерт. Чистая рубашка найдется?
— Уж приготовлена, лежит в спальне.
Гм! Странно! Он побежал в спальню.
Его подозрения были не так уже неосновательны. Фрида Брентен недаром была дочерью Паулины Хардекопф; заботы и печали сына давно уже не составляли для нее тайны. Вместе с любопытством она унаследовала от матери талант незаметно вскрывать и снова запечатывать письма.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Чудеснейшее, прекраснейшее лето! О солнце, никогда еще ты не озаряло своими лучами более счастливых! О ветры морские, никогда еще не мчались вы вослед путникам, более чистым душой.
Бродили ли они по цветущим лугам, отдыхали ли в тихих лесах, купались ли у отлогих берегов, им казалось, что только для них существует вся красота земли. Будни для них были праздником, вся неделя — сплошным воскресеньем.
Лес и пу́стошь, тихие деревушки и глухие уголки, где каждый из них бывал десятки раз, когда они еще не знали друг друга, они вновь открывали вместе. Особенно полюбился им маленький городок Штаде, расположенный на берегу Эльбы. И он раньше неоднократно бывал в Штаде, и она. Но теперь, когда они вдвоем бродили по узким улицам, по булыжным мостовым, среди дремлющих старинных домов, им чудилось, что они попали в сказочную страну. Оба любили давно знакомые пруды и соленый бриз с Северного моря; они дружно прорывались вперед под порывами штормового ветра; каждая рыбачья шаланда, каждый буй, бег волн, бьющих о берег, — все казалось им достойным восхищения.
Они думали, что знают знаменитый Мертвый Лог в Люнебургской пу́стоши как свои пять пальцев. Но нет, они снова и снова убеждались, что только теперь почувствовали все его скрытое очарование.
Вальтер и Рут садились в тени можжевельников, обступивших узкую долину, точно стража, и он читал ей вслух Ленса, разные истории из жизни животных. Как-то раз у них было чудесное приключение: они забрели в гости к пастуху, и он угощал их деревенским хлебом и овечьим сыром. Рут держала на коленях белоснежного ягненка. На закате они сидели на лугу возле пастушьей хижины, и старый пастух с плоским лицом под черной широкополой соломенной шляпой, вначале такой подозрительный и замкнутый, с комической серьезностью рассказывал им всякие страшные истории о Мертвом Логе.