Мы чаще проводили отпуск на последних, но местный контингент нам никогда не досаждал. Они всегда знали заранее, что в их края прибудут космопехи, и дружно предпочитали не "мозолить глаза". Ни нам, ни флоту.
Заведения на таких "жемчужинах", нами посещенные, зачастую закрывались на "рестайлинг". А то и навсегда: после самого "активного отдыха" восстановлению мало что подлежало. Но, в отличие от местного и залетного "мусора", флот всегда щедро возмещал ущерб. Подобные "посещения" владельцами заведений приравнивались к выгодной продаже не шибко прибыльного бизнеса. Они, пресытившиеся вольной жизни, сразу паковали манатки и с первым же транспортом скрывались в более благодатных местах, подальше от Периферии.
Да и гражданских космопехи никогда не "обижали действием". Без причины, по крайней мере. Как, впрочем, и "насмерть" тоже. Правда, слово "гражданский" для космопехоты понятие относительное: пока без оружия – мирный житель. Эти воспринимаются, как детишки: дерзкие, но неразумные. Полезет такой на рожон – щелкнешь по носу, дашь подзатыльник, и он, поднимаясь, быстро осознает, что "виноват, был не прав". Ну, а достанет "дедушкин обрез" – сам дурак: любой вооруженный, либо за нас, либо – против. А с врагами мы не церемонимся: космопехи "не рисуют полутонами".
Но сами мы никогда гражданских не задирали. И даже чужих женщин без их "красноречивого согласия" не трогали. У нас, вообще, не терпят подобных "любителей слабой плоти", они, как правило, и до выпуска не доживают. Мы же, черт побери, рождены, чтобы защищать тех, кто сам неспособен! Да и, как однажды сказал Джонс: "Новые сиськи – это всегда хорошо, но чо я там не видел? – и при этом, как-то разочарованно вздохнул: – Всегда только две…" К тому же "свободных нимф", желающих "гульнуть на широкие ноги" хватало. Под конец отпуска, порой, отбиваться приходилось…
– Прибыли, – сообщил Невр, тормозя у забегаловки на другом конце города.
Район, судя по виду, и в лучшие-то времена не относился к респектабельным, а ныне совсем заплыл грязью. Но, на удивление, оказался более оживленным. Ну, как оживленным. Можно ли назвать оживлением отирающих стены "коматозников" с красными глазами и дрожащими руками? Именно здесь, похоже, выпадает весь "общественный осадок" Жемчужины. Если после ухода корпорации у власти встанут правильные люди, от этого "оживления" избавятся в первую очередь.
– Зацените! – захохотал Джонс во все горло, выскакивая из "тридцать пятого". – У Тони-то не шараж-монтаж, а рэсторан!
"Старший" таможенник, когда объяснял, куда стоит обратиться с "деловым предложением", в подробности не вдавался, сказав коротко: "Вам к Тони", и пояснил, где и в какую сторону крутить руль. И сейчас "тридцать пятый" замер у "заведения с сомнительной репутацией", на облезлой вывеске которого красовалось: "Фешенебельный ресторан Тони".
Двое "детин" на входе аж вздрогнули от громогласного баса сержанта, раскатившегося по улице во все стороны. Руки метнулись к поясам, где торчали рукояти травматических "Пугачей". "Фэйсеры" не привыкли к столь беззастенчивым проявлениям эмоций – местные-то больше шепчутся, да бормочут… А, может, дремали оба вполглаза?
Джонс огляделся по сторонам, распугивая местную "фауну", хмыкнул и двинулся к напряженным "фэйсерам"; девчушка хвостиком потянулась следом.
– Мы к хозяину кабаре, – бодро заявил сержант, остановившись в шаге от "секьюрити".
В своем шаге, конечно же. Они при всем желании не дотянутся.
Левый "фэйсер" исподлобья уставился на Эйнштейна, стараясь не задирать голову, и придать своему виду убедительности играющими желваками.
– Кто спрашивает? – по-бычьи дернул он подбородком, что позволило ему взглянуть Джонсу в глаза.
Он тут же пожалел об этом, но на силу сдержался от нервного глотка.
– Так, я, вестимо! – криво оскалился сержант своей самой миловидной улыбкой.
– Сомневаюсь, что Тони тебя ждет, – "вступил в игру" правый, переключая внимание на себя и позволяя напарнику незаметно сглотнуть.
– А я сомневаюсь, что вы уполномочены решать подобные вопросы, – пробасил Джонс, и добавил елейным голосом: – Поэтому, граждане, можно я войду?
Романов зашелся кашлем, глотая подкативший хохот. Сандерс отвернулся, пряча засиявшие зубы. И только мы с Дэшэном, привычные к сержантским выходкам, сохранили каменные лица. А мелкая выступила из-за спины Эйнштейна и нагло протиснулась между "фэйсерами"; и Джонс инстинктивно подался вперед. "Секьюрити" робко отпрянули перед широкой грудью, как перед "ледоколом", но сделали вид, что так и задумано, сами пропускают.
Я спокойно прошел в образовавшуюся брешь, пока они собирались с мыслями.
За нами "фэйсеры" не последовали. И я сперва подумал, что решили не покидать пост и не оставлять без присмотра Дэшэна, Невра и Малыша. Но понял ошибку сразу, как вошел: еще пятеро таких же занимали столик в углу, потягивая что-то из мутных стаканов и наполняя "ресторан" сигаретным дымом. "Кирпичные" лица разом повернулись в нашу сторону, взгляды "мазнули" по девчушке, гордо вышагивающей впереди, по мне и зацепились за Джонса.
– Наше вам "Хао", бледнолицые, – приветственно вскинул руку Эйнштейн, сверкая белоснежной улыбкой.
Четверо, потрепанные временем, тут же напряглись, а один, помоложе, неуверенно кивнул. А сержант, не замедляя шага, направился к стойке, где подозрительно смерив нас глазами, седеющий бармен мельком покосился на "кирпичников", и продолжил протирать бокал.
Джонс бесцеремонно подхватил тряпку, лежащую на стойке, вытер стул и водрузил на него девчушку.
– Налей ребенку молока на два пальца, будь добр.
Бармен глянул на мелкую, и вновь уставился на Джонса.
– Вы, видно, заведением ошиблись? – едко скривился он. – У меня, что, по-вашему, ферма?
Из-за столика "охраны" послышались "гукающие" смешки.
– То есть, нет молока? – поднял бровь сержант, совершенно не изменив вежливой интонации и наивного выражения лица.
И что-то в его голосе бармен все же услышал, потому что второй раз острить не решился.
– Нет.
– Бедно живете, – сочувственно покачал головой Джонс, и обернулся ко мне: – Может, и, впрямь, ошиблись мы? – и снова обратился к бармену: – Нам-то сказали, что ты тут покупаешь-продаешь… штуки всякие.
Седеющая голова повернулась в мою сторону, карие глаза прищурились:
– Кто сказал?
– Слухи ходят, ветер носит, – улыбнулся я.
И бармен вздрогнул, едва удержавшись от того, чтобы потереть щеку. Да, к моей улыбке нужно привыкать постепенно и не один день. По себе знаю.
– Штуки у нас стоящие, – добавил Джонс, положив руку на плечо, заерзавшей на стуле, девочке. – Взгляни прежде, чем отказываться.
Вкупе с жестом слова сержанта прозвучали крайне многозначительно. Бармен покосился на мелкую, хищно облизнулся, глаза заблестели.
– Ну, раз ветер… – отставил он бокал, закидывая полотенце на плечо. – И много у вас таких "штук"? – потянулся к девчушке. – Покажи-ка зубки.
Правая рука без мизинца почти коснулась щеки мелкой, когда ему в лоб уперся указательный палец сержанта.
– Ты за кого нас держишь?!
Он с такой силой оттолкнул бармена, что тот спиной налетел на витрину с бутылками, ухватился за полки, стараясь не упасть, и "элитный" алкоголь с дребезгом посыпался на пол; "кирпичники" вскочили, выхватывая оружие.
– А ну, сидеть, сучье племя! – гаркнул на них Джонс, одним пальцем выдергивая чеку из невесть откуда взявшейся в ладони гранаты; колечко тонко "дзынькнуло" по полу.