— Хорошо. Меня предупредили о том, сколько это будет стоить. Если она справится, Надзор заплатит в полной мере.
С этими словами он поставил красный оттиск на белой бумаге, а у Хадзимари Такай снова нестерпимо зачесалась лодыжка. Ровно в том месте, где змеился длинный старый шрам, который остался на память о том неудачном вечере пятилетней давности, когда ей едва удалось сбежать от одного из «жуков». Может, даже и от этого. Неспроста, должно быть, он буравит её взглядом. С другой стороны, какая разница? «Жук» он и есть «жук». Все они одинаковы.
«Интересно, если меня пристрелят наконец, хоть кто-нибудь из вас что-то почувствует?» — задалась вопросом Такай, наблюдая за тем, как как гость отдает хозяину лавки гласности запечатанный воском голубой конверт.
Потом заказчик в чёрно-золотой маске ушёл, пообещав, что вопрос оплаты и надбавок определит цеховой договор, который подготовят в течение установленного законом времени. Такай проводила его спину пристальным взглядом, а потом вопросительно подняла брови, глянув на хозяина. Господин Канно как раз ознакомился с условиями, которые ставил Надзор, и со вздохом отложил бумагу. Какое-то время он задумчиво смотрел на свою лучшую, а в этот вечер и вовсе единственную оставшуюся на ногах художницу и молчал. Голубой лист с золотым тиснением лежал на столе между ними.
Ишь ты. Гербовой бумаги не пожалели. Всё официально.
Раньше всякое бывало, а теперь строго. С соблюдением всех формальностей.
Это не к добру.
— Ты всё слышала, — наконец тяжело уронил он и подвинул бумагу ближе к ней, чтобы прочитала, что именно от неё требуется.
Да уж… С этим заданием в такой срок в одиночку могла справиться только Хадзимари Такай… Проклятые «жуки»! Они ждут не дождутся, наверное, а то и ставки делают, что произойдёт раньше: она сама упадёт или её пристрелят за провокацию защитники чистых стен.
Когда-то она была против «жуков» и за народ, а теперь оказалась между народом и «жуками», и ей остается только ждать, когда на эту наковальню опустится молот и размозжит ей голову.
— В доках, значит… — вот и всё, что Такай позволила себе сказать вслух, с разочарованием глядя на бездарные эскизы. Под каждым из них горделиво красовались зелёные оттиски печатей незнакомых людей. По мнению Такай, этих людей не следовало допускать к службам гласности ближе, чем на ружейный выстрел — для верности.
Обидно умереть ради такого…
Мастер Канно смотрел на неё своими птичьими глазами и ждал, что она ещё скажет.
— Это закрасят, — недовольно подытожила она, брезгливо бросив все три одобренных эскиза на стол. Картонки хлопнулись с неприятным стуком. Такай поморщилась: у неё разболелась голова. Причем она сама толком и не поняла отчего: из-за того, что «жук» стоял так близко к ней или из-за чёрных глаз, внимательно глядящих на неё с эскизов. Или от давящего страха перед доками и людьми, которым наверняка не понравятся эти глаза.
— После того, как ты сделаешь снимок, поборники чистоты стен могут даже взорвать эту башню, если захотят, — всё ещё сердито ответил мастер Канно. — Нам всё равно заплатят. Тебе заплатят. Не забывай об этом. Но ты, кстати, для верности, найми герольда и отдай ему камеру. Пусть снимет и бежит ко мне. Сразу же.
Такай, которая прежде сама носила зеленую ливрею и бегала по городу с тяжёлой сумкой, набитой почтой и посылками, молча покачала головой. Почему-то люди, которым никогда не приходилось выполнять неблагодарную работу за гроши, всегда готовы сделать этот труд ещё невыносимее, ещё тяжелее. Её безмолвное возражение заметил мастер.
— Ну? Опять тебя что-то не устраивает?
«Меня пристрелят. И герольда тоже», — могла бы сказать Такай, но сказала другое:
— Камера тяжёлая. Я сама донесу.
Мастер Канно свёл густые брови к переносице, гневно вытаращил глаза и снова сделался похож на сердитого козодоя.
— Я что сказал? Мне нужен снимок сразу же, а не когда ты отоспишься и вспомнишь, на кого ты работаешь и чей заказ выполняешь.
Такай с виноватым видом поскребла шрам, пересекающий правую бровь. Они оба знали, что за ней в самом деле водилась раздражающая хозяина привычка затягивать с отчетами. Эта привычка сохранилась с тех времен, когда умение быстро унести ноги с места преступления было важнее снимков и отчётов. Да что там! До наступления «времени гласности» за съёмку настенных высказываний или даже хранение снимков можно было загреметь в холодные подвалы дворца правосудия и просидеть в них ровно столько ночей, сколько требуется, чтобы беспощадная сырость поселилась в лёгких и начала их подтачивать.