Такай до сих пор не могла поверить, что всё так разительно изменилось за считаные дни. Расскажи она Рину про снимки и отчёты, вот он смеялся бы…
Пока не зашелся бы в приступе кашля…
— Я сам пошлю герольда и скажу ему, что деньги он получит только когда камера и снимок будут у меня, — не дождавшись новых возражений от своей художницы, подытожил мастер Канно и жестом выпроводил её из лавки.
Они так и не сказали друг другу то, что запрещено было говорить. Что там её могут убить.
Даже допустить мысль о том, что сепаратисты до сих пор не сложили оружие, было преступлением.
Закрашивают агитки защитники чистых стен, но это ничего не значит, всегда можно нарисовать ещё раз. Умирают люди… от неосторожности.
Со всеми бывает.
* * *
Схватив за ручку потрёпанную сумку с красками и насадками, Такай перекинула через плечо ремень громоздкой квадратной камеры и взяла под мышку треногу. Опять невольно подумала о том, что сказал бы Рин, увидев её с таким снаряжением, и хмыкнула. Теперь любой прохожий поймёт, кто она и чем будет заниматься. А раньше знаменитая Сё выглядела как любой сопливый подросток-герольд, и никто понятия не имел, чем она занимается по ночам. Таскала на плече объёмную сумку с серебряным позументом и никогда не подавала виду, что её ноша намного тяжелее, чем у сверстников.
Иногда Такай скучала о той, прежней Сё, у которой не было заказов и начальника, не было денег на белый сыр и свежеобжаренный кофе для старика, но зато был Рин и рассветы. Рассветы и Рин были совершенно бесплатными и оттого бесценными.
В такие дни, как сегодняшний, Такай искренне жалела, что её легкие до сих пор не изгрыз кровавый кашель, который прикончил Рина. Жить в новой реальности, когда рисунки на стене заказывает тот самый Надзор, который они с Рином так ненавидели, было невыносимо. Она едва справлялась.
Такай волокла свою поклажу по городским улицам, упрямо сцепив зубы и стараясь не обращать внимания на то, что угол камеры с кожаной накладкой при каждом шаге лупит по старому, пожелтевшему уже синяку. Прохожие неприязненно поглядывали на её нашивки службы гласности. Прежде такие носили исключительно мужчины, в чьи обязанности входило вскрывать «язвы на теле общества». После вскрытия таких «язв» — не всех, но многих — за виновниками приходили люди из Надзора.
Не так давно «глазастые» были врагами едва ли не худшими, чем «жуки». Теперь Такай сама носила нашивку с глазом в треугольнике и почему-то даже не могла возненавидеть себя за это. Наверное, правду говорят, что даже если земля с небом поменяются местами, человек научится ходить вниз головой.
А может быть, они уже давно ходят вниз головой и просто не замечают этого?
Такай достала из внутреннего кармана картонки с эскизами и перевернула их. Теперь зелёные печати стали походить на многочисленные луны на рыхлом сером небе, и это было совсем неплохо. Ещё бы агитка не была бы такой однозначной! Если бы её можно было опрокинуть, исказить до потери смысла, а ещё лучше — перевернуть и смысл тоже, и сказать совсем другое, а не то, что имели в виду надзиратели!..
Впрочем, Такай знала, что не поступит так.
Был бы Рин жив, может, и попробовала бы потаскать «жуков» за усы, как раньше. Но с тех пор, как он умер, она перестала рисовать без заказа. Любой её рисунок на стене был кем-то оплачен, и у них со стариком жизнь наконец наладилась.
Ну… до той поры, пока никто, кроме «жуков», не знает, что вот эта девочка с глазом на плече — и есть та самая Сё, из-за которой мир изменился.
Дважды.
* * *
«А что делал бы ты, если бы я умерла, а ты остался?» — в который раз подумала Такай, щурясь на закатное солнце. Почему-то именно алый диск небесного светила ассоциировался у неё с погибшим другом. Может, потому, что закаты и рассветы они часто встречали вместе? По этой ли причине она больше всего на свете ненавидела выполнять заказы «жуков», что они не могли обойтись без красного цвета в своих агитках? Или потому, что можно сколько угодно убеждать себя, будто давно привык ходить вверх ногами, да вот все равно постоянно тошнит?
Тёплый ветер коснулся её волос и растрепал отросшую чёлку, выбившуюся из небрежного пучка на затылке.
Рин всегда её поддерживал. Даже сейчас мысли о нём приносили не только боль, но и утешение. Но представить его в новой реальности было невозможно.