— Да, я знаю. Они нас боятся.
— Да? — совершенно искренне изумился мальчишка. — Если честно, я боюсь их гораздо больше.
Такай показала ему свою нашивку в виде глаза, заключённого в треугольник.
— Многие из них оказались здесь из-за того, что люди с такими глазами, как у меня, заметили их недовольство.
Герольд почему-то понял её слова неправильно.
— Мне нравятся ваши глаза, — совершенно невпопад ответил он и покраснел. — Они необычные и похожи на морскую воду. Очень необычные.
Договаривал он уже так, будто к его языку привязали жернова, но и замолчать, видно, было выше его сил. Такай удивленно вскинула брови и сочла, что мудрее всего будет оставить этот непрошенный комплимент без ответа.
Впрочем, она напрасно так подумала, потому что герольд, очевидно, решил, что он обязан вылезти из кожи вон лишь бы загладить неловкость.
— Я ведь так и понял, что вам нужна моя помощь, когда увидел, какие у вас глаза.
Такай эти слова не понравились. Ей не нравилось вообще всё, что напоминало о Рине, а его последние слова были как раз о том, какие у Такай красивые глаза и пусть она не плачет.
— Замолчи… пожалуйста. — Слова прозвучали излишне резко для вежливой просьбы, но даже на это потребовалось очень много терпения, и Такай почувствовала себя не в своей тарелке. Обижать хорошего доброго парня не хотелось, но ещё меньше охоты слушать, что он несет.
— Я просто хотел сказать, что таким, как мы, лучше держаться вместе. Помогать друг другу, — упавшим голосом закончил мысль герольд и обиженно надулся. Опустил взгляд.
Если и было на свете что-то, что расстраивало Такай сильнее, чем навязчивые напоминания о смерти Рина, так это намёки на то, будто кто-то знает о ней больше, чем положено. Такай даже остановилась, а герольд не заметил этого и сделал ещё несколько шагов вперед, прежде чем обернуться.
— Какие ещё «такие, как мы»? — зло переспросила Такай. — Говори прямо и не юли!
Удивительно, но герольд ухитрился смутиться ещё сильнее, чем прежде. У него даже уши на просвет рубинами замерцали.
— Э-это… Ну, такие хорошие люди, как мы? — без уверенности спросил он.
Такай фыркнула и в два шага нагнала его, несильно толкнула кулаком в плечо.
— Ты точно какой-то не от мира сего, «хороший человек» Сатоши, — насмешливо бросила она. — И откуда ты такой свалился мне на голову?
— Отсюда не увидеть, — был ответ.
Такай покачала головой и про себя подумала, что с тех пор, как она сняла зеленую ливрею герольда, очень многое изменилось и не в лучшую сторону. В её время ещё проводился какой-то отбор среди претендентов, и совсем уж блаженных дурачков просто не брали, чтобы потом не было лишних проблем с тем, что кому-то доставили не то письмо или сказали что-то не так.
— «Хорошие люди, как мы», — пробормотала она себе под нос и посмотрела на алую макушку солнца, заходящую за крышу водонапорной башни в доках. — Ну надо же…
* * *
— У тебя красивые глаза, — прошептал Рин обветренными губами. В запёкшихся уголках жила тень прежней улыбки. — Не плачь.
Такай потёрла суконной манжетой слезившийся правый глаз. Как назло, это воспоминание возвращалось всякий раз, стоило почувствовать на щеке влажную дорожку. Даже если это всего лишь ветер с океана, как сейчас. И усталость. Ноги уже тряслись от напряжения. Всё-таки высоко.
Её снаряжение сейчас гораздо лучше, чем прежде, но раньше её, должно быть, окрыляли идеалы. Сложно сказать, в чем настоящая разница, но рисовать агитки против Наместника и прогнившей насквозь системы было намного проще. Впрочем, сейчас всё изменилось. Кроме Наместника. Наместник остался тем же.
Такай встряхнула жестяную банку с краской. Палец уже устал давить на рычаг, при помощи которого из сопла выпрыскивалась краска и ложилась ровным слоем на свежую штукатурку. А ведь если подумать… Такай оглянулась. При свете закатного солнца это место обмануло память, но сейчас взошла луна, и Такай вспомнила давно забытое. Кажется, она в самом деле уже была здесь.
Вон на той стене был тот самый рисунок, под которым она когда-то впервые оставила эту подпись, «Сё». Многозначное слово, но почти всегда означает что-то сродни Вечности. Это Рин придумал. Точнее, они с Рином придумали оставить от имени Хадзимари Такай один символ, который объясняет всё, и при этом такой, чтобы побудить людей задуматься о том, что будет завтра.
Ничего не скажешь… задумались.
Теперь Сё рисует и подписывает своим именем совсем другие призывы. Мир изменился, изменилась и Сё.
И это было хуже всего.
Хорошо ещё, что никто не верит больше этим рисункам и этому слову — тоже.