* * *
Проклятая краска не желала ложиться на стену. Сопло забилось. Руки по локоть были в красном. Слишком яркий оттенок, чтобы можно было сравнивать с кровью, но Такай все равно затошнило, когда она поглядела на них. Пальцы затряслись от ненависти, и негодная банка глухо врезалась в стену. Будь трижды проклят этот красный! Будь её воля, она бы никогда! Никогда не использовала бы красный!
Рин умирал от болезни лёгких и постоянно прятал от неё тряпки с кровавыми пятнами. Такай видела их прекрасно. Иногда стирала, роняя слезы в розовую мыльную пену. Иногда сжигала, потому что все же знают: чтобы болезнь не привязалась, нужно бросить в огонь то, с чем она связана. Это не помогло, хотя ей очень нравилось смотреть, как огонь жадно жрёт красные пятна на серо-белой ткани. Всегда становилось легче.
Сейчас на серо-белой штукатурке красные линии — это агитка Надзора. Может, сжечь её следующей ночью? Может, от этого Такай станет хоть немного полегче дышать? Пусть всё станет чёрным. Такую подпись Сё ещё не оставляла…
Такай ослабила натяжение рулетки и плавно спустилась. Коснувшись носками досок, встала на шаткие стропила, не выпуская верёвку. Подняла новую банку, достала из ящика очередное сопло и как следует закрепила его хомутом, чтобы не сорвалось. Движения были отточенными, она даже не задумывалась о том, что делала механически. Мысли её бродили далеко — она уже представляла себе пожар в доках и языки пламени, лижущие эти стены, которые она сейчас так старательно, но совершенно без радости расписывает.
Проблема в том, что «жуки» сразу поймут, что Сё хочет этим сказать.
Они-то прекрасно знают, где она живет.
Это раньше у неё были какие-то иллюзии на этот счёт. Что никто не знает, как найти Сё. Глупые иллюзии зелёного герольда, конечно же. Скорее всего, её сдали свои же: те, кому она доверяла. Может быть, среди сепаратистов всегда были замаскированные «жуки», а может, они решили таким образом купить себе что-то. Продали жукам Сё и Рина, как что-то отслужившее свой срок, а в обмен смогли попросить то, что нужно им. Может быть, даже свободу. Или жизни своих любимых. А что Сё больше никогда не будет свободна… А Рин умрёт… Неважно… Подумаешь, картинки на стенах…
Мелкая дрожь в руках и ногах всё не унималась, и Такай решила немного передохнуть. Окинула взглядом свою работу и снова подумала, что «жуки» слишком многого от неё хотят и дают слишком мало времени. Правда, она однажды попробовала сказать об этом хозяину. Тот посмотрел на неё так, что она предпочла сделать вид, что ничего не говорила, и больше уже не поднимала эту тему. Никогда.
И так понятно. Если она упадет, никто не будет печалиться. Разве что старик. Зато он доживёт свой век спокойно. Он заслужил спокойную жизнь. Он не виноват в том, что Сё всех подвела.
Сепаратистов расстреляли.
Мир изменился, но в худшую сторону. И виновата в этом оказалась девочка, которая придумала рассказывать на стенах горькую правду. Сначала эта правда всколыхнула город, и он зашумел, зароптал, люди стали поднимать головы и смотреть на всё иными глазами. Потом город залили кровью, и он замолчал глуше прежнего. А глаза людей стали настолько страшными, что Такай старалась в них не заглядывать.
Сё прокляли. Никто не сомневался, что Сё — вражеский агент, которого подкупили, чтобы устроить всё это. Мятеж. Погромы. Убийства. Казни. Газ. Всё началось с рисунков на штукатурке.
Ей повезло, что «жуки» оставили ей не только жизнь, но и тайну личности. Иначе её, наверное, давно пристрелили бы на улице. И её, и старика.
Проблема в том, что «жуки» прекрасно знали, кто она.
Поэтому Сё и Хадзимари Такай теперь делали только то, что велят «жуки».
И сжигать они ничего не будут до тех пор, пока «жуки» не велят поджигать.
Руки сами собой опустились. А если правда велят?
Насколько хватит её принципиальности, если ей велят? На час?
* * *
— А я воду принёс! — возвестил желтоглазый герольд, едва его растрёпанная голова показалась над верхней ступенькой-перекладиной. Он не так давно сообщил, что с минуты на минуту планирует умереть от жажды, и Такай отправила его вниз — раздобыть воды. Все равно от него помощи немного. Несколько часов он вообще проспал, положив голову на свою сумку с позументом. Явно не пустую.
— Хочешь? — спросил мальчишка и протянул ей стеклянную бутылку из зеленоватого стекла. Вместо пробки горлышко закрывала обернутая тряпицей деревяшка. Такай чуть поклонилась герольду, благодаря за угощение, и отпила пару глотков. Легче не стало. Даже наоборот. Вода горчила, значит, из очистных. Яд. Она вернула бутылку мальчишке и ничего не сказала. Что говорить, если это уже было сказано на стене, да давно уже всё замазано серо-белой штукатуркой.