– Ты замужем? – удивлённо спросила я, и она сверкнула кольцом на пальце, которое я раньше не замечала.
– Сколько тебе лет? – ляпнула я и тут же залилась краской от собственной бестактности, но Саванна ничуть не смутилась – видимо, ей часто такое прилетает.
– Двадцать-пять, – ответила она с довольной улыбкой. – Вот фото со свадьбы, посмотрите, это мой муж...
Из кухни донёсся голос её мамы:
– Оставь их в покое – успеете ещё фотографии посмотреть! Пора к столу!
Даниэла носила косынку на голове – так делали женщины Лугардо, чтобы не допустить сглаз, обычно когда чувствовали себя уязвимыми, например, когда приглашали незнакомцев в дом. Но выглядело это эффектно, как удачное модное решение; кто знает, может, лет сто назад какая-нибудь светская львица отдыхала на Лугардо, приметила этот милый аксессуар и решила привезти его в мир моды...
Кстати, о внешности. Саванна унаследовала от Даниэлы большущие зелёные глаза, чёрные густые волосы и круглые плечи, усыпанные родинками. Меня удивило столь сильное сходство двух взрослых людей: казалось, что Саванна – это Даниэла из прошлого, заглянувшая на обед, проведать «я» из будущего. Мать и дочь, они были связаны невидимой нитью, через которую красота и сила неумолимо перетекали от Даниэлы к Саванне. И становилось чуть легче на сердце от этой мысли: Даниэла не теряла свой блеск бессмысленно, а передавала его Саванне, как эстафету.
Но в манере говорить и держать себя Саванна всё же пошла не в мать: Даниэла двигалась и изъяснялась плавно и сдержанно, в отличие от дочери, которая ярко жестикулировала, говорила резко, шутила остро.
Когда Филипп присоединился к обеду, стало понятно, что это у Саванны от него. За шутки в двоме отвечали эти двое.
– Твои подруги, Дани, опять собрались у прилавка с заморозкой и спорили, какой бройлер лучше. А глаза так горят, как будто они обсуждают, у чьего мужа достоинство больше...
– Бройлер им интереснее, – подхватила Саванна, – по крайней мере, его руки ещё помнят...
В ответ на подобное Даниэла только качала головой и цокала. Но сколько бы она ни краснела за скабрёзности и остроты мужа и дочери, она всегда смотрела на них обоих с любовью. Через час застолья я поймала этот ласковый взгляд и на себе. Это было безмолвное посвящение в семью. Оскар тоже почувствовал эту теплоту – я его потом спрашивала.
За один вечер Оскар сделал столько открытий, полезных для роли, сколько я бы никогда не смогла ему дать. За пару-тройку часов мы успели узнать о местных традициях, специях и пирогах, о прожжённом пятне под половиком, напоминавшем о попытке Филиппа стать стеклодувом; о сушёных рыбёшках, которые мальтийские старики носят в карманах; о простоте Вдовьего супа и счастливых жёнах, которые любят его готовить; о том, как лугардийцы приучают мальчишек подбирать брошенный на улице хлеб, приносить его домой и прибивать к стене; о старых Филипповых ботинках, переживших три поездки в роддом; о том, что четыре раза в год никому в семье не снятся сны – когда шторы в стирке, и окна ничем не защищены, сны вылетают на улицу...
Я получила то, что искала – ощущение дома на те пару часов. И зря я так нервничала – неловких моментов почти не возникло, разве что...
– Давно вы вместе? – спросила вдруг Саванна, поглядывая то на меня, то на Оскара с загадочной улыбкой.
У меня чуть вино носом не пошло. Это было в самом начале вечера, и я тут же стулу прикидывать план эвакуации: а вдруг весь вечер так пройдёт?
Но нет, дальше всё было спокойно, даже звёздной персоне Оскара не досталось. Я смотрела на его умиротворённую улыбку, слушала его глубокий смех и понимала, что не прогадала с этой вылазкой.
А на тот вопрос Оскар ответил:
– Нет, мы не... мы не вместе, – он поглядывал на меня будто в поиске поддержки, и я уверенно, насколько смогла, добавила:
– Мы коллеги.
– Наверное, тяжело строить с кем-то отношения с такой работой, – сказала Саванна и посмотрела на постер, висевший на стене позади нас.