Но пирог в самом деле подействовал. Лицо Верды просветлело, Скульд тоже уже не была такой сердитой. Да и Текила щурился от удовольствия. Урд не была уверена, что котам полезно сладкое, но отказать Текиле не могла. В конце концов, у него сейчас и без того мало радости в жизни.
Да и для самой Урд не было лучше зрелища, чем сытые и довольные люди.
Ненадолго между Вердой и Скульд воцарилось перемирие. Они нахваливали пирог так красноречиво, будто его испекла не депрессивная ведьма, а сами боги.
Скульд раздобрела настолько, что даже рассказала о своих сегодняшних занятиях в консерватории и спела пару сложных арий. Урд не разбиралась в музыке, но признавала, что голос у ведьмы невероятно мощный. Крепкое контральто — как назвала его сама Скульд.
Нужно почаще кормить обеих. Может, ссориться перестанут.
В конце концов, в кругу ведьм важны гармония и доверие.
— Урд, — начала Верда. — В книжках есть способ как мне избавиться от излишков магии?
— Поменьше, — произнесла Скульд, качаясь на стуле, — трах-тибидохаться.
Верда отмахнулась от неё, глядя на Урд.
— Есть много затратных чар, — произнесла она, глядя на девушек. — В том числе и для нашей цели.
Урд подошла к окну. Дождь прекратился, небо прояснилось, воздух был свеж и чист.
— Как думаешь, Кейл сможет... быть активным где-то пару недель?
Скульд хохотнула, Верда же покраснела и провела руками по лицу, совершенно не заботясь о макияже.
— Особенно в новолуние...
— Да сможет он, ёбтвоюблять! Сраный кобелина, хоть где-то от этого ебаного мудака будет польза!
Верда скрежетала зубами, но потом часто задышала и закрыла глаза, пытаясь успокоиться. Тучи сгустились за окном, но дождём не пролились.
— Что за чары? — спросила Верда.
— Мерячение, — ответила Урд. — Сложность в том, что для этих чар нужно достаточно долго поддерживать над жертвой северное сияние. Погоду обычно колдует весь круг, но у тебя этот дар от приро...
— Идёт.
Верда поднялась, решительно хлопнув ладонью по столу.
— Стоямба! — приказала Скульд. — Чё такое мерячение?
Урд убрала тарелки и чашки со стола в посудомоечную машину.
— Зов северной звезды. Обычно это возникает при полярном сиянии: человек замирает, становится покорным, не может противиться приказу. Он даже выколет себе глаз и не поморщится, — она потёрла шею. — А если никто ничего не приказывает — человек идёт на север, будто слышит зов северной звезды. И ничто не в силах его остановить.
Скульд поднялась со стула и ответила после недолгой паузы. Её глаза горели от предвкушения.
— Звучит, как нечто насквозь ебанутое! Я в деле!
Они поднялись на чердак и без лишней болтовни приступили к ритуалу. Зажгли свечи. Поглядывая в книгу, Скульд нарисовала на полу созвездие Малой Медведицы и особенно выделила Полярную звезду, сделала её восьмиконечной. Урд высыпала в бокал с отпечатком губ сушёный болиголов, чёрный морозник и чемерицу, после чего подожгла растения. Дым от ядовитых цветов был горьким и удушливым.
Сев на пол, Верда надавила лезвием ножа на палец и пролила три капли крови на огонь. Пламя сначала стало зелёным, потом розовым, а после — светло голубым. Цвета северного сияния.
Ведьмы вновь взялись за руки, синхронно вдохнули и начали:
— Пустует рассудок, глуха твоя мысль,
А злобные ветры лютуют и ждут.
Ступай, покорись, обрети жизни смысл
В объятиях зимы, что тебя разорвут.
Заклинание прозвучало один раз, и на чердаке стало так холодно, что Скульд с Урд едва не стучали зубами.
После второго раза ветер взметнул страницы книг, трепал волосы ведьм, одежду, от холода у них заиндевели ресницы.
А после третьего магия взлетела ввысь, словно гигантская птица, отправляясь выполнять приказ трёх злых ведьм.
Они спустились на первый этаж. В окна гостиной лился ярко-розовый свет, небо за окном было похоже на искрящийся драгоценный камень. Верда улыбалась, гордясь своей работой, Скульд достала мобильный и принялась делать селфи.
А Урд обнаружила на полу разбитую рамку с её фотографией с Бальдром.
Рамку, которая со всех сторон пускала корни и медленно уничтожала дорогой сердцу снимок.
Глава 11
Скульд никогда не была особо общительной девушкой.
После гибели родителей она замкнулась в себе, стала угрюмой, молчаливой, грубой. Она огрызалась, когда ей предлагали помощь, грубила как сверстникам, так и преподавателям, не шла ни к кому навстречу, а ночами плакала в подушку от боли и одиночества. С тех пор как родителей не стало, школа, творчество, друзья и любовь потеряли для Скульд всякий смысл.