Фим отстранилась и посмотрела в глаза возлюбленному.
— Ты предлагаешь... убить отца? — говорила она, кажется, одними губами. Голос вырывался из груди шелестом, в кончиках пальцев стучала кровь.
Гувернёр мягко улыбнулся и взял её за руки.
— Думаю, время настало. А с юристом я разберусь, не бойся.
— Госпожа Серафима, ваш отец спускается на обед! — донёсся из коридора голос горничной.
— Да, сейчас спущусь, — звонко, едва заметно дрогнувшим голосом ответила Фим, не спуская глаз с Эдварда. И уже совсем тихо добавила, обращаясь к нему, — у тебя есть идеи, как это сделать?
Эдвард хмыкнул.
— Конечно. После обеда он отправится подремать, просто зайди к нему в комнату, прихватив с собой кухонный нож. Главное сделать так, чтобы последней этот нож держала Анхелика, тогда мы сразу избавимся и от старика, и от неё.
Спускалась в столовую Фим в уверенном и приподнятом настроении. Ей стоило больших трудов напустить на себя кроткий и невинный вид, тогда как из груди раскатами рвался ликующий смех предвкушения торжества. После обеда всё решится. Осталось совсем чуть-чуть.
— Доброго дня, отец, — Фим коротко поклонилась отцу. Он с улыбкой ответил ей кивком.
Выскочка Анхелика уже сидела на своём обычном месте, кротко хлопая глазками.
— Что-то задержало вас, сестрица? — от голоса сестры Фим едва заметно передёрнуло, но она сдержалась и выдавила ответную улыбку.
— Не могла оторваться от книги, — произнесла Фим и быстро разорвала зрительный контакт с ненавистной сестрой, шагнув к своему месту за длинным столом.
Приём пищи, как и обычно, проходил в полном молчании. Фим давно пообещала себе изменить этой традиции, как только власть окажется в её руках. Столовую она превратит в тренажёрный зал, а есть будет в лучших ресторанах. На худой конец, распустит прислугу и займёт кухню вместе с Эдвардом, но теперь не для того, чтобы спрятаться от чужих глаз, а лишь ради собственного увеселения. Они изменят порядки в этом доме, когда останутся в нём единственными хозяевами.
Девушка украдкой глянула на сестрицу, деловито разделывающую стейк на своей тарелке тоненьким серебряным ножиком. И позволила себе улыбнуться — а вот и пальчики сестрицы на будущем орудии убийства. Теперь дело техники — уйти из столовой последней и унести с собой этот самый ножик. Совсем чуть-чуть потерпеть.
Дело дошло до чая с крохотными кремовыми пирожными, когда массивные двери столовой распахнулись. К отцу на всех порах летела круглолицая горничная, едва не споткнувшись на пороге, она что-то жарко зашептала старику в самое ухо. Он нахмурился, бросил полный боли взгляд на Фим и, кивнув дворецкому, покинул столовую. Сёстры остались наедине.
— Что-то случилось, сестрица? — произнесла Анхелика и глотнула чаю. — Отец посмотрел на тебя так странно...
— Не твоё дело, — огрызнулась Фим.
Но сердце её билось мелкой дробью, кровь стучала в висках, к лицу стремительно приливала краска. Это та самая горничная, которая прервала их с Эдвардом встречу. Та самая, кто звал её на обед. Не может же быть, чтобы она что-то слышала?.. Но если не это, то что её привело в хозяйскую столовую в разгар приёма пищи?
Осуждающий, полный горечи взгляд отца говорил в пользу этой версии... нет, этого не может быть. Невозможно было услышать их разговор. Никто не мог её слышать, кроме Эдварда, а он...
Убийство пришлось отложить — после обеда Фим отправилась в свою комнату. Отец, очевидно, так и не лёг отдохнуть после обеда, а нападать на него в окружении толпы подхалимов — крайне рискованная затея, даже если в руках есть нож с отпечатками сестры. Фим мерила комнату шагами, вздрагивая от приглушённого шага в широких коридорах за дверью. Кто-то пришёл; внизу громыхнул звонок, после дополнившись гулким скрипом. Фим закрыла руками лицо и опустилась на кровать — и где Эдвард, когда он ей так нужен?..
Дверь комнаты распахнулась без стука. На пороге стояли какие-то незнакомые мужчины в строгих костюмах, один из них перед собой вёз коляску с отцом.
Последним вошёл Эдвард, но вместо страха или волнения за любимую на лице его было мрачное торжество.
— Серафима, — глухо заговорил отец, избегая ловить её взгляд. — Я не поверил бы, если бы они не принесли мне запись. Я... — он замолчал, Эдвард моментально поднёс ему стакан воды. Сделав несколько гулких глотков, Ханс продолжил свою речь. — Я знаю, что ты желаешь мне смерти. И знаю, как ненавидишь сестру. Ты... отправишься в дальнее имение и будешь находиться под домашним арестом ближайшие пять лет. Я... я надеюсь, что после...
Фиму захлестнуло осознание. Эдвард... предал её? Но почему?..
Девушка рухнула на колени, слёзы градом хлынули из глаз.
— Папочка, я... я не знаю, что на меня нашло, это всё он... — защебетала она, всё ещё надеясь спастись от отцовского гнева. Но он был непреклонен.
— Уведите её, — глухо произнёс старик.
Фим, рыдающую, едва живую от шока подняли под локти и повели по коридору. Непослушные ноги, ощутившиеся ватными, едва касались ковра, устилавшего пол. Полные слёз глаза скользили по знакомым стенам уже без живого интереса...
Провожатые остановились. Фим подняла глаза.
— Как ты... могла... — со слезами на глазах произнесла Анхелика.
И отвесила сестре пощёчину.
За спиной ненавистной тихони маячил всё так же мрачно ухмыляющийся Эдвард. И его лицо для Фим был куда хуже пощёчины.