– Кофе для леди, – у нашего столика мгновенно появился официант с бокалом, полным взбитых сливок.
Леди Эвелин с неискренней, хотя отлично исполненной, как в нашу первую встречу, улыбкой поблагодарила его и обратилась ко мне:
– Итак, доктор, о чем вы хотели поговорить?
– О леди Мерц. Она…
– А! – теперь на ее губах заиграла другая улыбка, живая и полная лукавства. – Я предупреждала вас, доктор: не привязывайтесь к Поппи. Ее интересует секс, и ничего более. Если вы рассчитываете на что-то кроме постели, скажу сразу: ничего не выйдет.
Ей снова удалось удивить меня: прямыми словами, спокойным тоном, словно речь шла о чем-то обыденном, отсутствием смущения. Сейчас мы были не в клубе, где действовали свои, ночные правила, а в дневном мире, чопорном и старомодном («Устаревшем», – поправила бы меня леди Эвелин, если бы услышала мои мысли). Мире, где женщины считались слабым полом, который нужно было защищать от всего, начиная от финансовых вопросов и заканчивая образованием. Мире, где – абсурдно – до сих существовал «кофе для джентльменов», черный и горький, и «кофе для леди», приторно-сладкий и практически лишенный кофеина, чтобы уберечь их слабую конституцию от возбуждающего эффекта. Мире, где любовь была чем-то возвышенным, а физическая ее часть стыдливо умалчивалась обоими полами, где пассивность была главной женской добродетелью.
Глядя на ее улыбку, я понимал, что у этого мира нет никаких шансов.
Грядут перемены.
– Боюсь, дело не в этом. Леди Амарантин умерла.
– Что?
В вопросе пока было больше растерянности, чем осознания. Я пододвинул к ней шерри – не лучшее успокоительное, но сойдет, чтобы сгладить первый шок.
– Мне очень жаль.
Я ожидал слез и не нашел их. Собственно, я не нашел вообще никакой реакции. Моя собеседница молчала, откинувшись на спинку кресла, и бездумно смотрела в одну точку.
– Леди Эвелин?
– Поговорите со мной, – хрипло попросила она. – О чем угодно, только не о…
Я понимал. Хотя не мог ее утешить.
– Почему чеснок называют ванилью для бедняков? – озвучил я первый пришедший в голову вопрос.
Сам не знаю, отчего это пришло в голову. Должно быть, вспомнился наш разговор с Эйзенхартом в этом же кафе, во время которого я впервые услышал о деле, оказавшемся более опасным, чем мы оба думали.
Недоуменно моргнув, леди Эвелин внезапно расхохоталась. Все тем же охрипшим, пугающим голосом. Но это была не истерика, а настоящий смех, пусть и родившийся в таких обстоятельствах.
– А вы умеете удивить, доктор, – через силу улыбнулась она, промокая выступившие слезы. – Не знаю. Так просто говорят. Еще с давних времен, когда ваниль только начали поставлять из Страны облаков. Повара в богатых домах чего только не выдумывали с новыми специями, а обычный народ… У него был только лук да чеснок, – она замолчала и достала из сумочки сигареты. – Как она умерла? Передозировка?
Перехватив мой удивленный взгляд, она пояснила:
– Вы думали, из-за чего Поппи так прозвали?
Я полагал, что из-за цвета волос, полыхающих, как красный мак.
– После смерти отца ей выписали опиум в качестве снотворного. Она так и не сумела от него отказаться.
– Это были не наркотики.
Интересно, что покажет токсикологический анализ. Если ее одурманили именно опиумом, знал ли убийца о ее пагубной привычке? Я поднес леди Эвелин спичку.
– Тогда что?
– Ей перерезали вены.
– Кто? – коротко поинтересовалась леди.
– Не знаю.
Я надеялся, что Эйзенхарт сумеет найти ответ на этот вопрос.
– Я должен спросить: между Поппи и Александром Герге что-то было?
– Смотря что вы подразумеваете, – слабо улыбнулась леди Эвелин. – Поппи спала практически со всеми своими знакомыми, но это никогда ничего не значило для нее.
– Никогда?
По моему опыту, какой бы длинной ни была череда партнеров, кто-то всегда оставлял след в сердце.
– Нет. Не думаю, что у Поппи имелась какая-то трагическая история любви. Вы ведь на это намекаете? Для нее она была слишком легкомысленна. Поппи любила получать удовольствие. Если между ней и Герге что-то и случилось, то они скорее были друзьями с определенными преимуществами, чем возлюбленными.
Я в этом сомневался. Когда Герге на том вечере заинтересовался леди Эвелин, я наблюдал за ними – и не я один. Во взгляде Амарантин, которым она провожала Герге на танцпол, не было банальной ревности, но что-то неуловимое, что-то, что я не смог вспомнить и понять…
– Но не любовь.
– Почему же?
– Во-первых, – леди Эвелин снова была собранной и сосредоточенной, будто мы обсуждали не смерть ее близкой подруги, а историю, произошедшую давно и не с нами, – Поппи знала его почти вечность. Герге приехал поступать в Гетценбургский университет, где познакомился с Теобальдом, десять лет назад. Поппи тогда было одиннадцать. Едва ли романтичное начало отношений. Во-вторых, она познакомила его с Роуз.
– Роуз?
У меня создалось впечатление, что Эйзенхарт преувеличил касательно моей личной жизни – если у кого-то она была бурной, то у мистера Герге.
– Роуз Хоторн, его невеста. Не та, что бросила его. Предыдущая.
– Почему они не поженились?
– Это… – леди Эвелин нахмурилась, подбирая слова. – Неприятная история.
Эвелин, Амарантин и Роуз не просто дебютировали в одном сезоне – они вместе обучались перед выходом в свет у Кальтшнейнера, знаменитого гетценбургского владельца школы этикета. Стояли одна за другой на танце дебютанток на Весеннем балу, открывающем сезон в Лемман-Кливе. Вместе, единственные из герцогства, были представлены ее величеству в столице.
– Представьте, мы были втроем в метрополии. В чужом городе, где никого не знали. Мы приехали вместе, и нам оставалось только держаться друг друга. Но это было не так плохо. Особенно когда миссис Риттер, которую отправил с Поппи Теобальд, принимала снотворное и можно было выскользнуть на вечеринку… Роуз никогда с нами не сбегала, наверное, потому я с ней так и не подружилась. Впрочем, возможно, дело во мне: мы и с Поппи были близки, но никогда не были подругами. А Роуз к тому же была слишком блеклой. Скучной. Такая, знаете ли, идеальная невеста и жена: чуть глуповатая, молчаливая и восхищающаяся своим мужчиной. Мне больше по душе была Поппи или Мэриголд, сестра Роуз. Вот в ней чувствуется характер. Впрочем, я отвлеклась.
Леди пригубила шерри и продолжила:
– Как я уже говорила, их с Александром познакомила Поппи. Она как-то раз пригласила Роуз к себе, Тео был тогда дома, а где Тео, там и Герге. Теобальд стал его пропуском в гетценбургский свет, поэтому Герге предпочитал держаться как можно ближе. Так они встретились впервые. Он произвел на нее впечатление своими манерами – и своим происхождением тоже: подумать только, настоящий принц, пусть без маленькой формальности. Она… Она ему подходила. Поэтому Герге сделал ей предложение, а Роуз, не задумываясь, его приняла. Первое время она была вне себя от счастья, порхала с такой очаровательной улыбкой, что за нее нельзя было не порадоваться. Потом начались проблемы. Вы уже, наверное, заметили, что мистер Герге не слишком разборчив, когда дело касается женщин. С Коринн Лакруа его связывали длительные отношения. Но это было нормально, на нее Роуз соглашалась закрыть глаза. В конце концов, в свете не так много мужчин, которые не содержали бы хотя бы одну любовницу, – скривилась леди Эвелин. – Можно сказать, что почти и нет.
– Но были другие, – угадал я.
– Да. А еще Герге, будучи прагматичным ублюдком – во всех смыслах последнего слова, – постоянно искал кого-нибудь получше. Сивилла, жена его отца, богата. Если бы он женился на Роуз, император, которого не обрадовал бы союз его внучки с бастардом, помог бы королю Владислаусу принять правильное решение и объявить наследником Герге. Но ольтенайская казна без денег Сивиллы резко уменьшилась бы в размерах. Поэтому Герге искал кого-нибудь, чья семья не только станет ему союзником в борьбе за трон, но и поделится своими накоплениями.
Кого-нибудь вроде леди Тенеррей.
– О его интересе к ней заговорили еще до смерти Роуз. Не знаю, послужило это спусковым крючком, или случилось что-то еще, но Роуз не выдержала, – леди Эвелин медленно качнула в пальцах бокал. – Она отравилась.