– Долгая история, – Эйзенхарт отвел взгляд. – Лучше спросите у него как-нибудь сами.
– Спрошу, – пообещал я больше себе, чем ему.
Как-то раз Эйзенхарт заявил, что я мало интересуюсь окружающими людьми. Он оказался прав. Поставив стакан, я позволил Виктору долить мне виски. Интересно, что должен чувствовать человек, только что узнавший о существовании еще одного родственника? С которым к тому же полгода делил стол?
Ничего.
Только легкое раздражение от того, что оказался невнимательным дураком.
– Вернемся к делу.
– Согласен, – Виктор легко подхватил новую тему. – Как вы уже поняли, никто не знает, чем в последнее время занимался Хевель. Бумаги, которые он добыл, исчезли. Поскольку они нигде не всплыли, мы предполагаем, что их так и не доставили нанимателю Хевеля. Возможно, именно по его приказу было совершено нападение на вас: в надежде узнать, куда делись документы. Вернуть бумаги – наша самая большая проблема и наиглавнейший приоритет в расследовании. Вторая задача – раскрыть личность заказчика. К сожалению, ни у министерства внутреннего порядка, ни у четвертого отдела нет никаких сведений на этот счет. Единственная наша зацепка – татуировка Хевеля. Но и тут возникает сложность: вы слышали, в Лемман-Кливе нет активной анархистской группировки. Мы запросили сведения о связи Хевеля с другими подпольями, но не получили никакой информации. Возможно, он переписывался с анархистами с материка, но об этом мы ничего не знаем. Вообще странно, раньше у Хевеля не было никакой тяги к политике…
– Потому что это не анархисты, – перебил я его.
Виктор пару раз моргнул, сбившись с мысли.
– Что?
– Это не анархисты.
Эйзенхарт внимательно посмотрел на меня.
– Откуда вы знаете?
– У вас есть ручка?
Виктор достал из кармана механическое перо и протянул мне. Я оглянулся в поисках бумаги, но это было не то заведение, где давали салфетки или хотя бы картонные подставки под кружки. Порывшись в карманах, я сумел найти потрепанный чек из гастрономии.
– Вот это – знак анархистов, – я изобразил на обратной стороне большую букву «А», уложенную на бок. – А это – татуировка с груди Хевеля.
– Не вижу между ними разницы, – признался Виктор, подавшийся вперед, чтобы получше рассмотреть рисунки.
– Здесь и здесь. Видите, как перекладина пересекает диагональные линии и выходит за них?
– И что? Татуировщик был не слишком аккуратен.
– Дело не в том, – я покачал головой. – Это вообще не буква «А».
Детектив скептически хмыкнул.
– Если это не «А», то что же?
– Алеф. Первая буква кенаанского абджада.
Эйзенхарт повернул зарисовку к себе.
– Вы что-то такое говорили, верно? По телефону. Что мы неправильно описали татуировку. Я тогда не обратил внимания… В чем же разница, доктор?
– В том, что «алеф» переводится как «бык». И изображается, – я повернул чек боком, чтобы стали видны рога, – как голова Быка.
– Хевель был быком, – задумчиво протянул Эйзенхарт.
– Как и те двое, что напали на меня сегодня, – подтвердил я. – У них я видел те же татуировки.
Это были не анархисты. Что-то новое. Странное…
– Что вы думаете о быках, Роберт? – спросил после некоторой паузы Эйзенхарт.
– Хорошие солдаты и жестокие командиры.
Ответ пришел незамедлительно. На войне мне довелось встретить многих быков: физически выносливые и туповатые, они все же понимали, что военная служба – один из немногих способов для них выбиться наверх, и потому стремились если не к дисциплине, то к ее подобию. Некоторые из них к тому же предпочитали контракт с армией гниению в тюрьме, куда они нередко попадали после кабацких драк.
– Это вы говорите об отдельных людях, – отмахнулся от меня Эйзенхарт. – Но что насчет быков как группы?
– Тогда я сказал бы, что быков как группы не существует. Каждый из них видит в другом конкурента и ненавидит за это. Чтобы объединить их, нужна очень сильная личность.
– Вот именно! И вы предлагаете мне поверить в то, что в Лемман-Кливе действует тайная религиозная группировка, восхваляющая культ Быка?
– Не обязательно религиозная, – поправил я Эйзенхарта. – И, хотя объединения быков редки, они все же возможны. Если найдется лидер… Вспомните, к примеру, Бунт землепашцев.
– Это было три века назад!
– Но это не значит, что подобное не может повториться. И Хевель при ресуррекции пытался что-то сказать про алеф.
Эйзенхарт затих, обдумывая мои аргументы.
– Я проверю эту версию, – наконец решил он.
Глава 7
Эйзенхарт
Виктор любил свой отдел. Любил свой кабинет, заваленный от пола до потолка неразобранными бумагами. Продавленную раскладушку, на которой часто оставался ночевать в управлении. Любил шум и гвалт общей комнаты, где пахло свежезаваренным кофе – к кануну прошлого года они с коллегами сбросились все-таки на паровую эспрессо-машину. К мертвякам, как их прозвали в народе, Эйзенхарт пришел в восемнадцать, отходив до того положенные два года на улице, и с тех пор седьмой отдел стал для него домом, который Виктору был знако́м как собственные десять пальцев.