– Я верю.
Глядя на Шона, я думал, насколько наше прошлое определяет нас самих. Раньше, думая о себе самом, я был уверен, что мы есть то, чем мы были, и изменить себя, свое будущее, мы можем не более, чем исправить прошлые ошибки.
В его случае хотелось бы верить в обратное.
Наше молчание прервал деликатный стук в дверь.
– Вы уже познакомились, или дать вам еще пару минут? – насмешливо поинтересовался Виктор, просовывая голову в комнату. – Если второе, то пары минут у нас нет, поэтому позвольте сократить церемонию. Брэм, это твой старший брат. Какое счастье, что я теперь могу отказаться от этой должности! Он воспитывался в джунглях, а до того – в каком-то элитном интернате, поэтому кажется бесчувственным придурком…
– Хватит паясничать, Виктор, – вздохнул я.
– И чересчур серьезным к тому же, но на самом деле у него золотое сердце… Хотел сказать я, но меня перебили, – детектив комически приподнял брови, изображая отчаяние. – Ладно, к делу. Что у нас?
Он пролистал блокнот, заполненный рисунками Шона, и быстрым шагом обошел комнату, подмечая не убранные на место мелочи. Покрутившись по комнате, словно сопоставляя реальность и изображенную Шоном картину происшедшего, он уселся за письменный стол и попросил посмотреть украденные бумаги.
– Верхний ящик.
Я не успел их разобрать, только отнес на кафедру студенческие эссе. Сначала помешала рука, потом работа, поэтому к Эйзенхарту все попало в том состоянии, в каком я их нашел. И теперь он с энтузиазмом копался в них, заставляя меня испытывать раздражение от осознания, что Виктор не упустит шанса зарыться носом в любые намеки на мою личную жизнь.
– «И все равно жизнь будет гораздо интереснее, чем ты думаешь», – прочел Виктор на обороте фотографии. – Любопытная надпись для мементо. Кто же вам такое пишет, а, доктор?
Я не стал отвечать.
– Это же… – Эйзенхарт перевернул фотографию и замер, что позволило мне выдернуть снимок у него из пальцев.
– Лоран Искомб, я знаю.
– Но она… Своего рода легенда.
– Я знаю.
– Откуда? Тьфу, не это хотел спросить. Как вы с ней познакомились?
– Канджар, девяносто первый. Я был помощником хирурга, она – медицинской сестрой.
Эйзенхарт достал стопку карточек со дна ящика. На многих из них была изображена Лоран: темные волосы, черные глаза, волевое выражение на молодом загорелом лице… Лице, известном каждому жителю империи.
Лоран была одной из первых женщин, отправившихся на фронт. Дочь военного врача, она с детства следовала за ним по ставкам и выучилась у него ремеслу. После его смерти она подала прошение самому императору и добилась, чтобы ей позволили служить. Не хирургом, хотя она была более чем компетентна, но все же… Она не боялась самой тяжелой работы и без устали доказывала всем: газетчикам, с удовольствием шутившим за ее счет по поводу женщин в армии, прибывавшему в Канджар новому персоналу, самой себе, – что она так же достойна этого места, как любой из мужчин.
А еще она показала мне, чем теория отличается от практики. И пришла ко мне в комнату с бутылкой бренди, которую у кого-то стащила, в вечер после первого увиденного мной артобстрела.
Ей не исполнилось и двадцати пяти, когда она погибла. Снайпер выстрелил ей в спину, когда медицинская бригада вернулась на поле боя за ранеными. И определенные общественные организации этим воспользовались. Она была красива, молода и мертва – самое подходящее сочетание для трагической героини рекламной кампании. Злобные карикатуры с нее и других сестер сменились историями о добродетели и самопожертвовании, воспевавшими ее подвиг. Попробовали бы они сказать Лоран в лицо, что ее дело было подвигом не потому, что военная служба в каждом случае – подвиг, а потому что она женщина!
Ее история, как и многие другие, наводнившие прессу следом, послужила цели и помогла сподвигнуть правительство подписать международный договор о нейтральном статусе военно-медицинского персонала, но к тому времени она стала чем-то большим: Лоран Искомб превратилась в национальную героиню, символ, пример для своего поколения…