– То же можно сказать о вас, – парировал я, вспоминая, как кузен резко менял тему каждый раз, когда речь заходила о его жизни. – Полагаю, никто не любит обсуждать свои проблемы.
Которых каждому из нас хватало. Виктор не любил упоминать об этом, но, родившись без покровительства духа, во многих отношениях он был слабее младенца. А я не хотел признавать, что, сколько бы я ни пытался изменить свою сущность, это было невозможно.
Я не доктор. Я палач. Письмо из министерства отлично помогло это вспомнить.
– Вторую руку, – велел я.
Виктор расстегнул манжету, и я помог ему закатать рукав.
Укус был чистым, даже аккуратным. Никаких рваных краев, только две пунктирные линии там, где запястье детектива прихватил волк. Гораздо опаснее была чернота, расходившаяся по руке. Она была не естественного происхождения – ее истоки следовало искать на той стороне.
И запах. Запах был хуже всего. Я хорошо знал его по войне: так пах мир, находившийся по ту сторону вечного моста. Так пахла смерть.
Только Виктор мог отправиться в пивную пропустить кружку-другую и заработать себе врага среди духов. И опять все дело было в том, что в сотканном Судьбой полотне Эйзенхарт оказался неучтенным элементом.
Он не должен был находиться в «Орле и решке» тем вечером.
Никто не должен был вмешаться в драку между волком-ганзейцем и котом, обокравшим не того человека.
Кот не должен был умереть, отвлекшись на полицейского и пропустив удар.
Ганзеец не должен был закончить свои дни на гильотине…
– Жить буду, док? – преувеличенно бодро поинтересовался у меня Эйзенхарт.
– Какое-то время.
Виктор ухмыльнулся.
– Вы всех своих пациентов так успокаиваете? А теперь начистоту, – посерьезнел он. – Сколько мне осталось?
– Это известно лишь духам.
Две недели. Три. Максимум месяц. Удивительно, что Виктор продержался так долго – не иначе как из упрямства.
Любой бы подумал дважды, прежде чем связываться с волками. Не только из-за взрывного характера и силы, на порядок превышавшей человеческую. Еще из-за их покровителя. Всем было известно, что Маркус-Волк будет защищать свою стаю любой ценой. А если не сумеет, не упустит случая отомстить обидчику.
И теперь, через оставленную на запястье Эйзенхарта метку, Маркус день за днем утягивал того в небытие. Выматывая, играя со своей жертвой, пока та не упадет бездыханной на землю. Он был в своем праве: жизнь бездушника принадлежит тому, кто ее заберет, ни один из духов за него не вступится.
– Как вы себя чувствуете?
– В смысле? – удивился вопросу Эйзенхарт.
– У морфия есть весьма неприятные побочные эффекты.
– Ах, вот что вы имели в виду… Нормально. Если хоть что-то в моей жизни бывает нормально, – добавил он с досадой.
Я посмотрел на него поверх очков. Раздражительность была частым спутником боли. Виктор еще держался, но понемногу усталость брала свое. При наших встречах шутовская маска все чаще шла трещинами, открывая то, что он так стремился скрыть, – лицо давно простившегося с жизнью человека.
– Я уберу гной и обновлю повязку.
– Это поможет?
Нет.
Но это все, что я мог для него сделать.
– Потерпите, возможно, будет неприятно, – предупредил я.
– Еще более неприятно? – в голосе детектива послышался плохо прикрытый сарказм. – А про меня в этой книге есть?
– Нет. Но можете посмотреть раздел про канареек, – после некоторых размышлений посоветовал я, доставая чистые бинты из ящика комода.
Эйзенхарт зашелестел страницами.
– Всего абзац. Сводится он к одному: они умирают.
– Элайза не любит вмешиваться в дела своих подопечных, – согласился я. – Потому они практически беззащитны.
Хотя даже у них было больше шансов, чем у Эйзенхарта. Я обратил внимание, как его пальцы сжались на подлокотнике.
– Вам будет легче, если вы на что-то отвлечетесь, – совет пришел из моего опыта. – Например, расскажите: над каким делом вы сейчас работаете?
В своем обычном состоянии Эйзенхарт не преминул бы воспользоваться этим шансом. Вывалил бы кучу разрозненных фактов и сбившихся мыслей, задал еще тысячу вопросов. Сейчас даже работа не вызывала у него энтузиазма.
– Да так, – детектив чуть было не дернул по привычке плечом, – самоубийство. Девушка наглоталась снотворного. Поговорю с ее семьей, наверняка несчастная любовь и все такое. Бездна мороки с бумагами и никакого расследования. Ничего особенного.