Неудачный первый сезон, не принесший ни помолвки, ни хотя бы определенных «проспектов», как говорила Викторова матушка, теоретически мог расстроить молодую леди в достаточной мере, чтобы она лишила себя жизни, только бы не испытать подобное унижение во второй раз. Теоретически. Виктор, видимо, общался не с теми леди – да и вообще не с леди, откровенно говоря. Ему было сложно такое представить.
– Хэтти привлекла внимание молодого Дегнарда.
Которого в этот трагический час здесь не было.
– Они были помолвлены?
– Нет, но мы все считали, что предложение скоро последует.
– Пока они не разругались, – встряла в разговор младшая из дочерей.
Чего-то в этом духе Виктор ожидал.
– Люси! – гневно воскликнула мать семейства. – Как тебе не стыдно! Детектив, – леди Лайонелл грузно повернулась к Виктору, – Джон действительно пришел к нам и сообщил, что они с Хэтти не могут продолжать отношения, однако все мы были уверены, что произошло недоразумение. Какие милые не бранятся! Мы все знали, что скоро он вернется и попросит прощения, ведь он так любил Хэтти!
Ее лицо сморщилось от боли, однако воспитание не позволило проронить ни слезинки. Не перед полицией.
– Леди Хэрриет была очень расстроена случившейся размолвкой?
Когда секрет вылез наружу, семья перестала отрицать очевидное. Какое-то время после разрыва леди Хэрриет держалась спокойно, однако последнюю неделю бедняжка была сама не своя. Чуть что бросалась в слезы, запиралась у себя в комнате, отказывалась разговаривать с родными. Должно быть, из-за нервов ее начала мучить бессонница, и…
Мотив для самоубийства был совершенно ясен. Посмотрев на лорда, Эйзенхарт увидел, что он тоже понимает это.
– И все же, мистер Эйзенхарт, возможно ли, что Хэтти действительно приняла снотворное во второй раз по ошибке? – заговорил отец покойной. – В последнее время из-за переживаний она была такой рассеянной…
Виктор прекрасно понимал, что тот хочет сказать. Время вспоминать мертвых прошло, настала пора думать о живых.
Как бы семья ни любила Хэтти, им надо было выдать замуж еще трех дочерей. Скромное приданое и отсутствие громкого имени создавали определенные проблемы, но репутация родственниц самоубийцы не оставляла девушкам ни шанса. Никто не станет связываться с семьей, которой больше не благоволят духи. А духи, мстительные сукины дети, не только не возвращали самоубийц, но и наказывали оставшихся за подобное неповиновение. И мстили им жестко.
Окинув взглядом комнату, потертые подлокотники дивана, платья, переживавшие не первый траур, Виктор решился:
– Я посмотрю, что могу сделать.
– Думаешь, суицид? – спросил комиссар Роббе, когда Виктор заглянул к нему вечером.
В заставленном старой мебелью кабинете, в котором начальник отдела убийств практически жил после смерти жены, чувствовался домашний уют. Не выдержав, Виктор развалился в потертом кожаном кресле и вытянул ноги к огню.
– Конечно. Молодая девушка, разбитое сердце, что может быть типичнее?
Вопрос остался без ответа, пока комиссар набивал трубку. Виктор последовал его примеру и полез за сигаретами.
– Меня смущает отсутствие предсмертного письма, – заметил начальник.
– Не все самоубийцы – поклонники эпистолярного жанра.
– И все же… Ты уверен, что это самоубийство?
– Если только в ближайшую неделю еще пара дебютанток не отравится снотворным, – устало пошутил Виктор. – Тогда можно будет сказать, что в городе орудует маньяк. Но, согласись, каковы шансы?
Глава 4
Эйзенхарт
Она не отравилась. Шагнула из окна.
Лежавшая у его ног женщина была красива, даже несмотря на падение с четвертого этажа. Длинные волосы кофейного оттенка разметались по мостовой, частично скрывая испачканную кровью брусчатку. Лицо – из тех, что нельзя назвать правильными, но которые запоминаются с первого взгляда и на всю жизнь. Половина его пострадала при ударе, но уцелевшая часть все еще производила впечатление. Когда Коринн Лакруа появилась в Гетценбурге, злые языки шептали, что главные роли она получала именно благодаря чувственным, выразительным чертам, а не таланту. Возможно, так оно и было – Виктор не настолько хорошо был знаком с театральной сценой, чтобы судить об актерской игре мадемуазель.
Задрав голову, он посмотрел наверх: в открытой двери балкона на последнем этаже колыхались занавески. Порядка десяти метров. Не самая удачная высота. Недостаточная, чтобы гарантировать смерть. Сам бы Виктор ни за что не решился: слишком велик риск остаться калекой.
– Думаете, это самоубийство, сэр? – спросил Брэм. Видимо, последнюю фразу Виктор произнес вслух.