Так Виталий и сказал, максимально честно и откровенно. В ответ раздались шмыганье носом и возмущенный голос матери по поводу бессердечных преподавателей, которые довели ребенка. Все как всегда. Слезы, размазанная косметика. Губу теребит… Виталий присмотрелся:
– Простите, это у вас что на губе?
– Пирсинг…
– На мормышку клевали, что ли?
Ну а пока эти двое подыскивали достойный ответ, он махнул им рукой в сторону двери и сказал, что жаловаться на него они могут кому и когда угодно. К слову, дамы поступили неожиданно умно, не став раздувать скандал и отправившись прочь, судя по звуку шагов, в сторону кабинета заведующего. Не они первые, не они последние. А в дверь уже ввинтилась Саблина.
– Входите… э-э-э… Виктория Тихоновна. Чай-кофе будете?
– С удовольствием, только…
– Туалет в десяти метрах, успеете добежать.
Спортсменка хихикнула, потом вздохнула:
– Просто я к вам по делу… опять.
– Ну и выпейте вон кофе. Или чай. Могу, впрочем, коньяка плеснуть. Хотите? Нет? За рулем? Ну, было бы предложено. И дело ваше насквозь понятное. Начальство вас опять припахало за кого-то просить. Из-за того, что вы в тот раз совершили-таки эпический подвиг и меня уломали. Я прав?
– Ну… да.
– Это довольно логичный ход мыслей любых начальников. Впрочем, неважно. На этот раз вам ничего не обломится, извините уж.
– Да я понимаю.
– Это хорошо, что понимаете. Кофе налили? Вон там сухарики, печенье… И даже фамилию вашего протеже озвучивать не надо, мне она неинтересна. Кстати, маму встретили?
– Маму? А, да…
Легкая заминка в голосе. И откровенная ложь. Интересно, почему? Что это значит и значит ли вообще? Ладно, потом видно будет.
– Рад за вас. Кстати, а как там мужик, что в коридоре остался? Судя по его лицу, он намерен был рвануть первым.
– Он и рванул, сразу же. А я его осадила.
– Вот как?
– Ну да, я ведь не только гимнастка, у меня еще и второй дан по кёкусинкай.
«А ведь я не говорил ей, что знаю, каким спортом она занималась, – подумал Виталий. – Или же просто считает, что об этом весь университет знать обязан?»
Вслух же поинтересовался:
– Надеюсь, возле дверей не будет лежать хладный труп? Мне по большому счету наплевать, но ведь будут таскать на допросы, а у меня времени не вагон.
– Не-не-не, – рассмеялась Саблина. – От такого не умирают. И даже инвалидами не становятся… почти никогда.
Вот в таком ключе они и разговаривали минут пять, после чего дама отправилась восвояси, а Виталий с интересом посмотрел на сменившего ее посетителя. Уже через секунду он понял, что ошибся с возрастом. Впрочем, тому виной, скорее всего, скудное освещение в коридоре. Администрация университета экономит на всем, кроме собственных зарплат, а потому в длинных переходах их корпуса по жизни стоит немного таинственный, едва ли не интимный полумрак. Виталий такой подход к вопросу считал бредом, поскольку нынешние лампы энергии кушают всего ничего, однако держал свое мнение при себе. Одно дело – стоять на своем по вопросам, которые считаешь принципиальными, и совсем другое – ругаться из-за ерунды. В конце концов, есть те, кому по должности положено, вот пусть они и занимаются. И вообще, им за это платят.
Но если при том освещении человек показался довольно зрелым, то сейчас Виталий мог поклясться: тридцать лет – верхняя планка, и то с натяжкой. А еще он был уверен, что никогда не видел посетителя раньше. Что еще… Костюм дорогой, хотя бы на вид, новенький, необмятый, а вот ботинки истрепанные и, что характерно, нечищеные. Да и цвет не в тон. Впрочем, хорошим вкусом сейчас мало кто может похвастаться. Та же Саблина пришла в джинсовом костюме, что спортсменке, может, и годится, но женщине как-то не очень.
Лицо… Мягкое лицо, иначе и не скажешь. Полное впечатление, что мышц как таковых нет. При этом незапоминающееся совершенно, мечта шпиона. Волосы короткие, темные, ну да сейчас с такими стрижками половина города ходит. В руках – небольшая папка. И, в общем-то, все. Ах да, идет немного враскорячку. Похоже, когда шел спор о последовательности входа, его, не мудрствуя лукаво, приложили в самое чувствительное место. Не университет, а бордель какой-то, узнают падкие на сенсации газетчики – сраму не оберешься.