Вот, например:
«Благодаря ли ЧЛ или воле судьбы, но я вот-вот получу то, чего достоин. Я не вижу смысла скрывать, лукавить перед самим собой, что всегда мечтал о славе, об успехе, о том, чтобы „сделать себе имя“, как говорили древние мудрецы. Увы, судьба меня неоднократно манила удачей. Казалось, еще один шаг, и путь к высотам открыт. Но всякий раз мне не хватало какой-то мелочи… Фортуна поворачивалась к другим лицом, а ко мне афедроном. А другим везло, хотя кто они такие? Полутурок Колчак, плебей Седов, грубый, как сапог, боцман Бегичев, который и писать толком не умеет, а дважды награжден золотой медалью Академии Наук! Кто был бы господин Вилькицкий без папаши-адмирала? Кто был бы капитан Брусилов без своей родни — всех этих генералов и подрядчиков с воротилами? Я защищал престол — и в японскую войну, и в дни смуты, и вот она — благодарность! Меня засунули в тайгу промерять фарватеры на реках, которые еще лет сто никакому флоту не понадобятся. Русанов бывший смутьян, но обе экспедиции на Новую Землю и на Шпицберген отдали под его начало и наградили орденом святого Владимира. Вчерашнего бунтаря! Даже ничтожный штурманишка Альбанов…»
Строка была не дописана. Чем ему не угодил неизвестный штурман Альбанов, было не очень понятно. Зато было понятно, что Нольде грызла жестокая черная зависть. Неудивительно, что находку золота он воспринял как дар судьбы, вознаградившей его за все неудачи.
А вот чуть ниже.
«Я подолгу рассматривал Ч.Л. Иногда кажется что камень из которго оно сделано чуть просвечивает — как темный мармелад — иногда он отличает черно-красным как гематит. Показал одному знакомому — Р-ву, интересующемся камнем. Тот предположил, что это какая-то редчайшая разновидность нефрита или мориона — но точнее сказать не может. Предложил отдать ему Л. чтобы изучить ее повнимательнее и может статься отколоть от нее образец. С возмущением ушел — одна мысль что кто то причинит хоть малейший ущерб этой вещи меня пугает». А вот совсем другим почерком.
«Если предчувствия меня не обманывают, — продолжил читать Юрий дальше, — я на пороге великого открытия. Но надо молчать, иначе они отберут у меня мое сокровище — и земное и другое, или вообще убьют, как профессора Филлипова…»
Юрий на минуту отложил дневник. Упоминание Филлипова его поставило в тупик.
Помнится, в 1903 он, уже привычно тянущий лямку ссыльного вместе с прочими товарищами по несчастью, обсуждал весть о смерти этого незаурядного человека. Филлипов Михаил Михайлович — преуспевающий ученый и изобретатель и столь же преуспевающий писатель. Его роман «Осаждённый Севастополь» восхитил самого Льва Толстого! И вот «Санкт-Петербургские ведомости» напечатали его письмо, любопытное письмо. В нём говорилось об открытом им способе передачи на расстояние силы взрыва, причем передача эта возможна и на расстояние тысяч километров, так что, устроив взрыв в Петербурге, можно будет передать его действие в Константинополь. И способ этот де изумительно прост и дешев. А буквально через несколько дней ученый муж внезапно умер порямо в своей лаборатории. Медики констатировали апоплексический удар. Говорили разное, как помнил Юрий. И что его могли убить — тоже. Мнения тут, правда, разделились. Одни думали, что это дело рук агентов охранки, где сочли, что, изобретая новое оружие, Филлипов, не скрывавший враждебности к порядкам в империи, выполнял заказ революционеров. Другие намекали, что ученого погубили германские или английские шпионы, чтобы завладеть его изобретением. Дело уже давнее, но однако Нольде уверенно говорил именно об убийстве. Может он знает больше, чем прочие?
Что там дальше? Хм…
«Проклятье! Не знаю, что и думать… Теперь мир изменился для меня навсегда…
Я видел Их! В зеркале и мельком, но видел. А еще — Тьма. Абсолютная, первозданная Тьма, Тьма предвечной Бездны, которая ждет своего часа за пределами Вселенной. Я мало чего боюсь. Когда я был еще ребенком, меня пугали призраками и трубочистами, и вообще чем там детей пугают. Но я был мальчик спокойный, и страха не было даже от самых страшных сказок… Но теперь я дошел Бог знает до чего. Я и боюсь, и наслаждаюсь страхом, как будто человек, стоящий на краю бездонной пропасти. Он и боится, и сердце сладко ноет — загляни! Загляни вниз! Боже! Это слишком невероятно, слишком чудовищно; такое попросту невозможно… Должно быть какое-то объяснение…»
Две чистых страницы.