«Мне стали сниться какие-то нелепые сны, как будто я просыпаюсь и куда-то иду. А вокруг — холодный свет, не то белый, не то синеватый, мертвый, истинно мертвый. Над головой — мертвая, одинокая Луна, и мертвенные холодные звезды. И я один среди пустоши, гладкой, как стол, с редкой сухой травой и, кажется, конца ей нет… А я иду один и думаю, что нет кругом на целые сотни верст, кроме меня, ни одного живого существа. И нарастающий ужас, точно холод, все тело охватывает…
И я просыпаюсь в своей петербургской квартире и думаю, что если вот это все — стены, диван, столица за окном — это и есть сон, а настоящий „я“ там, лежу в забытьи в мертвой пустоши… Я сейчас пишу это и близок к тому, чтобы разорвать проклятый дневник и уничтожить ЧЛ…»
Юрий испытал что-то похожее на высокомерную насмешку. Если барон смотрел подолгу в зеркала, да еще откушав лауданума с мухоморными декоктами, не удивительно, что увидел всяких чудовищ с демонами. Тут и обычные пьяницы гоняют чертей, так, может, и неспроста барон полюбил их малевать?
Тем более, как прочел Ростовцев еще в гимназии в какой-то книге, у инквизиторов и такая пытка была, зеркалами. Человека запирали в комнате с зеркальными стенами, и он медленно сходил с ума, ощущая ужасные страдания среди призраков, таящихся в глубине стекла. А бывало, что и несколько дней превращали узника в безумца.
Зеркало… Он стал читать дальше.
«…Я, конечно, узнал Распутина сразу.
На нем была светло-голубая рубаха с дорогим поясом, лакированные сапоги бутылками, как у трактирщика, и синие шаровары. Он пристально окинул меня своими маленькими, пронзительными глазками под выпуклыми, как у орангутанга из лесов Голландской Ост-Индии, надбровными дугами. Черная, как смоль, шевелюра и такая же борода с серебристыми нитями. Было видно, что он появился передо мной прямо из постели — заспанный, всклокоченный, со специфическим амбрэ пропойцы-мужика. Глазки его беспокойно забегали, будто у волка, блеснули в глубине угольки зрачков.
Он спросил у Симановича.
— Зачем этот?
Тот подскочил и забормотал:
— Это поклонник вашего, отец Григорий, таланта, святости и прозорливости.
Распутин промолчал. Лакей принес ему на тарелочке яблоко и нож. Он ножом срезал верхушку яблока, а затем, отложив столовый прибор, пальцами разломил яблоко и принялся, хрустя, как кабан, его грызть.
Я стоял, молча ожидая, когда он начнет разговор, как мне объясняла мадам В-ва.
— Ты кто будешь? — наконец, осведомился он.
Я назвался, уже зная привычку Распутина всем говорить „ты“, включая и царственных особ.
— Флотский… — как бы в раздумье произнес он. — Добро, что не из гумагомарак. А то… Накатают, накатают в своих гезетах невесть чево, а все клевета… Ладно, я не к тому… Вижу, гордый ты. Нехорошо это! Смирись.
— Уж какой есть, батюшка Григорий Ефимыч…
— Какой я тебе батюшка?! — рассердился „старец“. — Я тебе поп, что ли?! Чего надоть то?
Я стал рассказывать о своем северо-сибирском проекте, говоря о больших коммерческих выгодах.
— Насчет коммерциев… — забормотал он. — Это тебе к явреям надо… Да, к явреям! — заявил старец, как припечатал. — А я-то кто? Знашь? Так я возжигатель лампад дворцовой церкви буду, и до этих ваших коммерциев мне дела нет. А хошь, к Манусевичу или Андроникову пару слов чиркну?
— Манусевич как липку обдерет, — сказал я, вспомнив салонные разговоры. — А вы человек честный, Григорий Ефимыч.
— Ой, насмешил! — так ответил он мне. — Видать, большая нужда приперла, раз ты, фон-барон, перед мужиком темным гнешься… Это уж как водится… — он усмехнулся. — Ежели дамочке чегой-то нужно, хоть самых дворянских кровей, так враз растелешиться готова… Покеда муж аль там брат в передней. Хучь на диване, а хучь — прям на ковре. А вот господа, те вежеством взять думают да политесом, да льстят, чисто лисицы! Лады, за вежество твое спасибочки, конечно, но не мой это околоток. Иди, говорю, к Манасевичу или Митьке Рубинштейну. Скажи, мол, старец послал! Ну, ступай, голубь! Недосуг мине-то… Аль чего еще надо?
Я вздохнул, думая, что дело не удалось. Чтобы встретиться с этим (строка оборвана на полуслове) мне пришлось потратить несколько дней в дамских гостиных, выпрашивая рекомендации — сперва не к нему, а к другой даме, что даст рекомендацию, к третьей, и вот…
Как вдруг он уставился на портфель в моих руках.
— А чего-й это у тебя там, флотский? — подозрительно осведомился. — А ну-кось покаж…
Я тогда понял, что все, что об этом человеке говорили, пожалуй, правда…
Возникла даже испугавшая меня до глубины души мысль, что он захочет забрать „Луну“, а вслед за ней желание — бежать отсюда прочь, куда подальше.