– Какой сердитый! А я чего? – бросил Севка-князёк непринужденно. – Я потешить хотел тебя, боярин, повеселить…
– Разве возможно, рысью едучи, играть на гуслях? – удивился Хотен.
– На каких еще гуслях? Я тебе хотел скоморошину новую рассказать. Нынче утром только перенял. Да и про тебя как раз. Суди сам: «Был старый муж, брадою сед, а телом млад, костью храбр, умом свершен…» Ну, едва ли про тебя: слишком уж хорош выходит старик… Дальше там тоже было складно так, утешно, да я не запомнил точно, скажу своими словами…
– А надо ли, княже? Дело у нас не шибко веселое…
– Для дела надо еще до Чернигова доскакать. Да ты послушай, это про старого мужа и прекрасную девицу… В общем, богатый старик к девице посватался, а она ему и говорит:
«О, безумный старик,
Матерой материк!
Коли возьмешь за себя меня, прекрасную девицу,
Храбрость твоя укротится,
Седины твои пожелтеют,
Тело твое почернеет,
И не угоден моей младости станешь,
И красоте моей не утеха будешь.
И тогда я, девица, от телесного распаления
Впаду в блудное преступление
С молодым юношей,
С молодцом хорошим,
А не с тобою,
С вонючею душою,
С понурою свиньею».
Вот!
– Да складно, согласен! А я тут при чем?
– Послушай дальше. Старец всё-таки просит девицу выйти за него. А она его честит: «Ах ты, старой смерд, жеравная шея…»
– То бишь журавлиная? – и расхохотался Хотен от всей души, даже слезу со щеки смахнул. – Нет, сие не про меня…
– Да? «Жеравная шея, неколотая потылица, губа, как у сома, зубы щучьи, понурая свинья, раковые глаза, обвисшее гузно, опухшие пятки, синее брюхо, посконная борода, желтая седина, кислая простокваша, моржовая кожа, в воде варена, свиной пастух, костям бы твоим ломота, зубам щепота!» Старик всё же женился на ней, а прекрасная девица "как старому говорила, так над ним и сотворила. А он три года за ней по пятам бегал, да и удавился. Молодой девице честь и слава, а старому мужу каравай сала. А кто слушал, тому гривна, а кто не слушал, тому ожег в гузно, рассказчику калачик мягкой. Сей повести конец...
– …а рассказчик срамец», – подхватил Хотен. – Мягкий калачик я тебе, княже, пожалуй, найду, а вот гривну с тебя требовать не стану по бедности твоей. Как сталось, что выехал ты без оруженосца? Кто ж будет тебя кормить-поить, коней твоих чистить и обиходить?
– Помнишь тот год, когда Глебовичи вместе с половцами Киев разорили? Тогда и сгинул мой слуга, единственный, кроме меня, петух в моем курятнике. Остались мы в дворе сам-друг с последнею рабыней, через год принесла она в подоле, девку принесла, потом еще одну, а потом и мальца, да и второго. Однако старшенький её мал всё-таки, чтобы брать его в поход слугою, тем более оруженосцем.
– Я и забыл – оруженосец как раз тебе, князь, без надобности. Ты же и оружия с собою не взял. Скажи мне, Бога ради, почему?
– А потому, боярин, что не желаю я людей убивать. Я поклялся, что не возьму в руки оружия. На поле той самой битвы поклялся, в которой ты, толстошеий бугай, прославился. Мы тогда с тобою по полной доле добычи получили от доброго князя Изяслава, дяди моего, а я еще вторую и последнюю в жизни своей волость.
– По-христиански, стало быть, решил ты жить, княже? Ну, удивил, не ожидал я от тебя. Говорят ведь про тебя, что живешь, как скоморох, а веселые…
– А веселые, по-твоему, не христиане? И не думаю я, что надо быть обязательно образцовым христианином, чтобы отказаться убивать людей. Ладно, о христианстве успеем еще поговорить, боярин. Я вижу, можно с тобою разговаривать: нрав у тебя полегче, чем мне помнился. Мне по душе пришлось, что ты не обиделся на скоморошину.
– Да с какой стати мне было обижаться, княже?
– А разве не женился ты недавно на молоденькой?
– Я и вправду женился на молоденькой, – нахмурился Хотен. – Да только много лет тому назад, когда и сам был еще молод. За пару лет до той битвы на Руте, о которой ты вспомнил. Почти сразу же и овдовел я. Да так и остался я вдовцом, княже.
– Вот ведь люди! Поистине, языки без костей! Чего только не наплетут? Ну, тогда извини, боярин. А ты бы лучше называл меня Словишею, не князем. Не дай того Бог, попадем мы в полон к степнякам, заломят за меня как за князя несусветный выкуп, так и подохну в оковах.