— А что улики? Иван Ильич рассказал мне про улики. Да, они весомы, не спорю. Но они доказывают только одно: Всеволод был в доме зятя в ночь убийства. Более ничего.
— А манишка с кровью?
— Иван Ильич мне ее показал. Это не манишка Алинского, у него такой никогда не было.
— Почем вы знаете?
— Да я знаю, сколько у него было пар носков! Мы пять лет прожили со Всеволодом в одной комнате в Петербурге. Он человек, крайне ограниченный в средствах, и приобретение нового носового платка для него — событие вынужденное и наступает только в том случае, если старый уже совсем невозможен. Вы понимаете? Фрак появился у него только этой весной, он пошил его в столице, к балу в честь окончания университета, заложив зимнее пальто. А манишки вместе с фраком купить уже средства не позволяли. На бал он брал мою. А собственные приобрел только в Туле. При мне купил две, обе они на месте.
— Откуда же у него дома чужая манишка?
— Я не знаю. Откуда угодно. Например, кто-то подложил.
— Кто же? Кроме следственных властей и чинов полиции, этого сделать было некому.
— Я вас за язык не тянул.
— Полагаете, что кто-то из нас? Зачем?
— Не знаю. Чтобы скрыть истинного преступника. За вознаграждение, например.
Тараканов поднялся. Неверов тоже.
— Простите, я позабыл, как вас звать.
— Губернский секретарь Тараканов, к вашим услугам.
— Господин Тараканов, прошу понять меня правильно. Мне это дело не дает спокойно спать. Всеволоду я верю как самому себе и знаю, что он не убивал, он не мог убить. Между тем эта проклятая манишка положительно его губит.
— Его губит не только манишка, но и молчание…
— Его молчание меня совсем не удивляет, наоборот, а вот манишка… Господин Тараканов, вы же проводили обыск, расскажите, как вы отыскали эту тряпку.
— Мой городовой нашел ее в корзине с грязным бель ем. В сенях. Павел Аркадьевич, давайте говорить начистоту. У меня тоже есть сомнения в виновности вашего друга. Я пока не могу рассказать, на чем они основываются. Если вы хотите помочь Алинскому, то должны быть со мной откровенны.
Неверов внимательно посмотрел на Тараканова.
— Вы мне не верите? Что ж, можете ничего не говорить. Только прежде, чем отказываться со мной общаться, подумайте: дело уже у прокурора, полиция по нему более расследования не проводит, улик против вашего приятеля предостаточно, так что, отвечая на мои вопросы, вы хуже ему не сделаете. А вот лучше можете.
— А какой у вас интерес?
— Такой же, как у вас: я хочу найти истинного убийцу и освободить от обвинений невиновного.
— Зачем?
— Служба у меня такая, Павел Аркадьевич. Как это ни пафосно звучит. Сплю я плохо через это дело. Понимаете?
Неверов сел за стол, жестом пригласил сесть Тараканова, достал из кармана папиросу, предложил сыщику. Они закурили.
— Спрашивайте.
— Вопросы вам не понравятся, Павел Аркадьевич, и весьма не понравятся. Но от ответов на них много чего зависит.
— Спрашивайте же! Не тяните быка за рога. Я готов ответить на все ваши вопросы.
— Речь пойдет об интимной стороне жизни вашей сестры.
Неверов поморщился:
— Спрашивайте…
— Скажите, с кем она была… эээ… дружна до замужества?
— Вере я уже ничем не помогу. А вот Севе помочь еще можно. Поэтому я отвечу на все ваши вопросы, несмотря на то что мне придется рассказать много гадостей о родной сестре. Разумеется, я буду отвечать только в том случае, если вы мне дадите слово, что о всем мною рассказанном никто не узнает. Даете слово?
— Слово.
— Хорошо. Скажите, вы Веру живой видели?
— Нет.
— Красавица была, каких редко встретишь. До позапрошлого лета она воспитывалась в частном пансионе, в Москве, и приезжала домой только на вакации. На время каникул она могла рассчитывать на поклонников только из числа моих друзей, которых я привозил в наше имение. Соседи у нас все старики, городского дома у нашей семьи нет, поэтому родители круглый год жили в деревне и практически никуда не выезжали, в уезд разве что, за покупками.
— А много ли у вас гостило друзей?
— Немного. Я в дружбе разборчив. Алинский с матерью и младшей сестрой гостят у нас вот уже третье лето подряд, да Слепнев иногда наезжал.
— Давно вы знакомы со Слепневым?
— Несколько лет. Он учился на курс старше меня. Вышел из университета в прошлом году. Он же тульский, вот мы и сошлись в столице на почве землячества. Конечно, не так близко, как с Алинским, но были дружны, весьма дружны.
— Вы сказали: были? А сейчас что, поссорились?