По золотому песку гуляли пары, бегали собачки, кто-то исчезал, в волнах, метал тарелочки, кто-то загорал, читал, болтал, смеялся.
В воде у берега плескались малыши, подальше, застыв неподвижно, по колено, по пояс, по грудь в воде купались те, кто не владел брассом, баттерфляем или вольным стилем. Те же, кто владел, уплывали в синюю даль.
Море бороздили моторки, серфинги, водные велосипеды. А над всем этим неподвижно висело круглое слепящее солнце. Было жарко, пахло морским ветром, солью, нагретым песком, всевозможными ароматными лосьонами, мазями, амбрами.
…Они лежали в тени большого разноцветного зонта и лениво болтали, глядя на море сквозь дымчатые, очень большие, модные в тот сезон очки.
— Так бы лежать да лежать всю жизнь, — задумчиво говорил Кар, — чтоб солнце светило, и чтоб море плескалось, и чтоб самая красивая в мире девушка была рядом, и чтоб никто не стрелял в тебя…
— Ага! — торжествующе воскликнула Серэна. — Чтоб никто не стрелял в тебя. Это ты сам сказал. Не я. Значит, все-таки чему-то тебя война научила. Соображаешь. Не хочешь, чтоб тебя убивали…
— Не хочу! — громко сказал Кар.
— А сделать для этого тоже ничего не хочешь! Неужели не ясно, что с войной надо воевать не меньше, чем на самой войне?
— Ох, брось ты. — Кар устало прикрыл глаза. — Не лови меня на слове. Давай так — ты защищай меня от войны, а я буду от войны отдыхать. Если б ты знала, что это такое, то никогда не болтала бы на эту тему!
— Что касается самой красивой девушки в мире, — довольно непоследовательно заявила Серэна, — то не будь мелким льстецом и крупным ханжой: вон сколько их мотается по пляжу, действительно красивых. Ой, смотри, какой забавный толстяк, и трусы у него до колен, а уж цвет — какие-то маргаритки, ха-ха! — Серэна залилась смехом.
Загорали, болтали, потом пошли в воду и поплыли. Заплыли далеко — оба были неплохими пловцами, сильными, выносливыми.
Но так случилось, что в километре от берега у проносившегося невдалеке скутера внезапно оторвалась какая-то дощечка и, словно бумеранг, ударила Кара по голове. Удар был настолько сильным, что Кар потерял сознание. Серэна не растерялась, она мгновенно заметила это, двумя гребками приблизилась к нему и, подхватив ловким приемом, поплыла к берегу. Вскоре на ее призыв откликнулись другие пловцы и быстро оказали помощь. Кар пришел в себя.
Потом они сидели в баре, с помощью джина восстанавливая силы.
Рана оказалась пустяковой, но удар был сильный. Кар сидел вялый, бледный. И Серэна хмурилась.
— Ты ведь мне сейчас жизнь спасла, — после долгого молчания негромко сказал Кар.
Она ничего не ответила.
— Выходит, я обязан тебе жизнью, — так же тихо повторил он. — Это долг, который ничем, кроме жизни, не оплатишь. Придется мне теперь всю мою посвятить тебе. — Он слабо улыбнулся.
Она снова промолчала.
— Что ж делать, Серэна?
— Ничего, — нарушила она наконец молчание, — не торопи меня. Подумаешь, из воды вытащила, да и не я одна.
— Нет, ты одна меня спасла, и я обязан тебе жизнью, — настойчиво повторил Кар.
— Хорошо, — вздохнула Серэна, — я найду, как ею распорядиться, а пока возьми мне еще джина.
После этого происшествия и возникшего за ним странного, такого вроде невинного, но на самом деле такого многозначительного разговора их отношения приобрели новый характер. Стало меньше шуток, смеха, легкомысленной болтовни — больше серьезных бесед, больше внимания друг к другу, появилась какая-то скрытая нежность. О чем бы они ни говорили, казалось, в словах присутствует какой-то иной тайный смысл. Они не целовались, не говорили друг другу слов любви, тем более не позволяли себе какие-либо вольности.
Они словно несли сосуд с драгоценным вином, которое так хочется испить, но которое не пьешь, чтоб продлить радость предвкушения…
Кроме Элизабет, никто, даже Лоридан, не заметил шишки на затылке Кара.
— Где это тебя угораздило? — поинтересовалась она.
— Да так, какой-то мальчишка на пляже засветил мячом, пустяки, — отвертелся Кар.
Даже ее он пока не посвящал в тайну своих отношений с Серэной. Отношений? Каких, собственно? Ходить на пляж, в ресторан, на прогулку? Разве раньше не было такого с другими девчонками? «Нет, — отвечал себе Кар, — тогда все было не так, совсем не так», — и, не уточняя, прятал от окружающих стыдливую улыбку.