Кьяра почему-то тяжело вздохнула и перевела взгляд на собор. Тоже на крест. Глаза ее заблестели… От ветра, наверно…
– Можем начать с этого собора, – сказала она, голос ее дрогнул, и она решительно направилась к входу в храм, не оборачиваясь, чтобы узнать, иду ли я вообще за ней.
Несколько мгновений я смотрел ей вслед, а потом бросился догонять ее.
– Ты в порядке? – спросил я, касаясь ее плеча.
– Да, вполне.
– Как твоя нога?
– Почему ты согласился пойти на эту прогулку, если не хотел меня видеть? – вдруг резко спросила Кьяра.
– Ты… – я даже задохнулся от изумления и возмущения. – Что ты такое говоришь?!
Она отвернулась и быстро вошла в собор. Я мгновение медлил. Мадонна, что за мысли в ее голове?! Я вошел внутрь. Кьяра стояла, застыв, словно прекрасная статуя, и устремив взгляд в сторону алтаря. В глазах ее блестели слезы. Мое сердце билось, как обезумевшее. Я подошел к ней и просунул руку ей под локоть. Она вздрогнула, даже подпрыгнула слегка и посмотрела на меня.
– Что случилось? – спросил я.
Мне казалось, что она сейчас расплачется, потому что я уже видел раньше, в горах, это ее выражение лица, слегка дрожащий подбородок и затуманенный взор.
– Ты расскажешь мне что-нибудь интересное об этом соборе? – спросила она, беря себя в руки.
Только я никак не мог взять себя в руки. Она страдала. А значит, мои мучения удвоились. А я даже не знаю причину ее страданий. А вдруг Мирко с ней плохо обращается?! Эта мысль пронзила меня словно неожиданный выстрел в спину.
– Если я не ошибаюсь, именно здесь находятся фрески великого Гирландайо? – вплыл в мой объятый огнем мозг вопрос Кьяры. Мысли мои путались, и я никак не мог привести их в порядок.
– Что? – тряхнул я головой, пытаясь вернуть свою расшатанную нервную систему в равновесие. – Да… Да, Гирландайо там, в главной капелле Торнабуони. Пойдем, я расскажу тебе немного... – и за те несколько секунд, за которые мы преодолеем это расстояние, я должен собраться с мыслями и вспомнить хоть что-то о Гирландайо. Может, позже я спрошу, что с ней происходит. А сейчас я гид. – Ты знаешь, кем, помимо всего прочего, был Гирландайо?
Наконец-то она улыбнулась! Пусть грустно, но улыбнулась.
– Сначала нужно понять, помимо чего прочего? – спросила она.
– Помимо того, что он был потрясающим художником.
– Он был учителем очень молодого Микеланджело, – ответила Кьяра, – этого несравненного скульптурного гения... А ведь начинал, как художник...
– Да, но это не прошло даром. Сикстинская капелла – яркий тому пример.
– Не поверишь, Флавио, я еще ни разу не была в Сикстинской капелле, – покачала Кьяра головой. – В Риме была два раза, но в капеллу не попала... – Она замолчала, рассеянно глядя на фрески, а я молча смотрел на нее: съездить бы с ней в Рим... – Мамма мия, это просто какая-то картинная галерея!
Я непонимающе посмотрел на нее. Я уже забыл, где мы, улетев на крыльях мечты в Рим, в Сикстинскую капеллу.
– Да, ты права... Но здесь не только Гирландайо, а немало его современников. И если фрески Гирландайо отличаются гармонией и спокойствием, то соседняя капелла, расписанная Филиппо Липпи, – более жесткая, напряженная, совсем в другом стиле. Кажется, будто попал в другую церковь.
Я все еще никак не мог сосредоточиться и начать рассказывать, как истинный гид. Память куда-то отлучилась, а слова не приходили в голову.
– А это знаменитая «Троица» Мазаччо, – сказал я, показывая на чудом сохранившуюся фреску. – Это одна из первых фресок, в которой явно присутствовала перспектива.
– Так вот какая она! – воскликнула Кьяра. – Нам рассказывали на курсе по искусству Возрождения, что у этой фрески очень необычное цветовое решение. Интересно…
– Подумай, что Вазари – тот, который купол Дуомо расписал, – ее едва не заштукатурил в свое время. Он считал свой вкус безупречным, а фреска ему не сильно понравилась...
Мы еще немало времени провели, задрав головы вверх на умопомрачительные фрески собора, и лишь через полчаса вышли под февральское флорентийское солнце. Оно обдало нас своим теплом, в котором явно играли весенние нотки.
– Теперь пойдем в базилику Санта Кроче, а потом… – она замолчала, озорно улыбаясь мне.
– Санта Мария дель Фьоре… – закончил я за нее. Наконец-то, она улыбалась радостно. Я был счастлив.