– Какой ужас… А Микеланджело?
– Микеланджело лишился своего покровителя, Лоренцо Медичи. Теперь ему предстояло пробиваться самому…
– А его Давид не пострадал? Он ведь здесь стоял раньше…
– Давид был сделан уже после, но он все равно пострадал от рук хулиганов. Ты, видимо, изучала, как он делал его? – спросил я мечтательно. И хотя я понимал, что она знает, я продолжил рассказывать: – Ему дали пятиметровую мраморную глыбу, испорченную совершенно. И он вырезал фигуру Давида, которая олицетворяла идеал мужской красоты, по диагонали. Знаешь… Я не могу согласиться с да Винчи, при всем моем уважении к нему, – усмехнулся я. – Скульпторы мне кажутся гениальными людьми. Живопись, безусловно, тоже поразительный вид искусства, но там ты орудуешь красками и кистью на некой поверхности и чаще всего имеешь право на ошибку. Даже фрески можно было перекрыть. Но скульптор! Как он высекает из камня такой шедевр, который иной раз кажется живым? Или складки ткани? А вуаль, как, например, в работах Рафаэля Монти? Это непостижимо! И подумай: одно неверное движение – и конец работе, которая иной раз длилась годами... Сколько я ни смотрел на скульптуры, я так и не смог постичь этого гениального мастерства…
Кьяра взирала на меня широко раскрытыми глазами, словно впервые увидела меня. Я даже смутился и, покраснев, опустил глаза.
– Так вот, Давид пострадал, когда сторонники Республики, выступавшие за свержение династии Медичи, кидали из окон Палаццо Веккьо камни и мебель. От статуи откололись осколки… Говорят, что Микеланджело даже видел это своими глазами…
– Наверное, ему в тот момент казалось, что осколки отлетают от него... – задумчиво сказала Кьяра.
Я удивленно посмотрел на нее. Какая она чувствительная и романтичная... Она все больше приближалась к моему понятию женского идеала.
– А что в итоге стало с монахом? Где он прокололся?
– Его намерения только на словах были святыми. А на деле он хотел свергнуть самого Папу…
– Понятно… В общем, как обычно в политике… Кстати, я была в Академии изящных искусств и видела статую Давида. Как здорово, что его все-таки убрали с площади в помещение!
– Да, ты права. Хорошо, что они сделали это до того, как ветер, пыль и соль разъели статую окончательно. Кстати, пойдем, я покажу тебе кое-что, – сказал я, увлекая ее прямо к копии Давида перед Палаццо Веккьо. Справа от нее находится вход во дворец, а еще правее – статуя «Эркюль» Бандинелли. За ним есть плита с начертанным профилем. – Угадай, чей это портрет? – спросил я Кьяру.
Она приглядывалась к плите, мучительно воскрешая в памяти лица исторических персонажей.
– Не знаю, Флавио. Я, признаться честно, не знаю эпоху Возрождения в лицах… Какой-нибудь Лоренцо Медичи? Или Савонарола?
– Отнюдь. Это и есть Микеланджело, – улыбнулся я.
– Да ладно?! – воскликнула она. – Но… как?
– Согласно легенде, Микеланджело, который каждый раз приходил сюда с Via della Ninna, проходя мимо Палаццо Веккьо и Уффици, оказывался остановленным одним и тем же человеком. Человек этот с завидным постоянством рассказывал ему одну и ту же историю о своих финансовых проблемах и долгах перед Буонаротти, которые он никак не мог ему выплатить. Микеланджело страшно скучал, слушая все эти жалобы. Но однажды в руках у него оказался его рабочий инструмент, и пока человек тот жаловался, он повернулся к нему спиной и начал высекать свой профиль, таким образом обессмертив себя навсегда на одном из камней Палаццо Веккьо.
– Гениально, – рассмеялась Кьяра. – Никогда нельзя недооценивать скуку.
– Возьми на заметку. В следующий раз, когда будешь скучать на каком-нибудь совещании, можешь запечатлеть свой профиль на стене офиса.
– Дело за малым: обладать хоть крупицей таланта, как у Микеланджело, – улыбнулась она.
Было бы лучше, если бы она обладала талантом Микеланджело, а не талантом завоевателя моего слабого сердца. Я усмехнулся и поднял глаза вверх, на башню Палаццо Веккьо.