— Ну, что ты меня гонишь? Я тебя целую неделю не видел. Знаешь, как было страшно один раз? Мы стали обгонять, а этот не пускает. Тут встречная из-за поворота. Этот — раз! Тот — фырь! В сантиметре! А с другой стороны пропасть.
— Очень сильный рассказ. Особенно «этот — раз, тот — фырь»! Впечатляет. Отец что сказал?
— Обрадовался. Сказал, что скоро приедет. «Проконтролирую положение». Ну и потом начал: «Трудовое воспитание, трудовой семестр, я, когда в эвакуации был, мальчишкой стоял у станка на артзаводе…» Этим станком он меня уже поперек перепилил! Всю жизнь этим станком попрекает!
— А между прочим, встал бы к станку да постоял бы одну смену! Тогда бы рассуждал!
— Стоять у станка — примитивная технология. Человек должен отдыхать.
— Марат, отваливай отсюда!.. Отдыхать… Кто же работать будет?
— Роботы!
— Так ты не ушел?
— Сначала отдельные работы, а потом — заводы-автоматы. А люди будут в клубе сидеть и кино смотреть. А у тебя свидание.
— Ты пойдешь или нет?
— С девушкой?
Тут Садыков поднялся с лавочки, и Марат вмиг очутился у дверей общежития.
— Угроза применения насилия так же отвратительна, как и само насилие. Так нас учит педагогическая наука, — наставительно сказал Марат.
— Марат!
— Я пошел, Капитан. Уступаю грубой силе.
— Там потише в комнате. Ребят не разбуди.
— Я знаю, кого ты ждешь, — сказал Марат.
Володя ничего не ответил, только показал кулак.
…Он ждал долго. Ходил. Сидел. Стоял, прислонившись к столбу. Мимо шли машины. Один раз появился знакомый вездеход. Володя пошел к дороге и стоял, освещенный фарами. Машина остановилась около него, и грубый голос спросил:
— Тебе куда? Я на шестую площадку еду.
— Да никуда. Я так, воздухом дышу.
— Непонятно, — сказал голос, — как это можно дышать воздухом в час ночи? Иди к нам работать на верхний бьеф — там воздухом надышишься — во! Стихи, наверно, пишешь — так бы и сказал.
Человек за рулем, невидимый в темноте, усмехнулся.
— На совещании энергетиков был, что ли? — спросил Володя.
— Это не совещание, — живо откликнулся человек, — это дрессировщица Бугримова с дикими зверями. Вот Бог-то послал замглавного инженера нам! Видно, за грехи наши тяжкие. Когда мы ей какого-нибудь жениха завалящего найдем? Вся стройка от нее плачет!
— А что, она неправа? — спросил Володя.
— При чем здесь «права — неправа»?! — почему-то вскипел водитель. — В строительстве вообще нет такого понятия!
Он расстроился, хлопнул дверью и уехал.
Следом за ним подъехала и Юнна. Вышла из машины.
— Привет, — недовольно сказала она. — Ты не куришь?
— Нет. Бросил три месяца назад.
— Жаль, — вздохнула Юнна, — очень жаль. И жаль, что ты здесь стоишь и меня ждешь, потому что в такой поздний час нужно ждать других женщин: мягких, нежных и добрых.
— Ну, успокойся, — сказал Володя. — Что, у тебя какие-то неприятности?
— Никто не хочет работать. У всех есть оправдания. А я им так и сказала: кто хочет работать — ищет средства для работы. Кто не хочет — ищет оправданий. Что здесь поднялось! Даже Бугримовой обозвали. Я вот сейчас ехала к тебе и думала: ну что я ему скажу? Ну что может сказать женщина в таком состоянии? Я не способна ни на что. Это моя третья стройка, мне тридцать один год. Был муж. Естественно, ушел, и я его понимаю. Я ем в столовых. Я сварила суп последний раз зимой. У меня здесь квартира совершенно пустая, книги на полу. Летом поехала в отпуск. Три дня отсыпалась в номере, один раз на море вышла. На четвертый день случилась авария на восемнадцатой секции, и меня отозвали на работу. Кому я такая нужна? И зачем мне муж? Чтобы я вываливала на него свои неприятности?
— Да ладно, — сказал Володя, — что ты мне рассказываешь? Я сам строитель.
— Здрасьте! — засмеялась Юнна. — Что строим?
— Жилье.
— Какие серии?
— 2–47 в основном. И-522, рваные края в мелкую шашечку.
— Что же у вас такое старье?
— Вот у меня в команде один архитектор есть, вопрос к нему.
Юнна, почти невидимая в темноте, все же где-то в глубинах автомобильной полочки раскопала сигарету, закурила. Огонек выхватил из темноты половину ее лица, под волосами мягко сверкнула сережка. Под глазами круги, рука, державшая огонь, чуть дрожала. «Да, — подумал Садыков, — большая стройка, не то что наши скворечники».
— Он объяснит — это вопрос к ДСК, — сказала Юнна после паузы. — Архитекторы могут нарисовать все что угодно. Бумага выдержит.
— Так я и говорю то же самое.
— А у вас на ДСК люди-то приличные?
Садыков немного помялся, будто его спросили невесть про что на судебном разбирательстве.
— Сколы в основном допустимые бывают, — тяжело ответил он. — Ну, иногда приходят переизвествленные панели, не без этого. Но как ее определишь? Через год только, когда начнет протекать…
Он замолчал в досаде на такие свои слова, на весь этот разговор, которому разве что место на производственном совещании. Юнна курила, прислонясь к машине. «Ерунда все это, — подумал Садыков, — не выйдет у нас ничего». Ему вдруг стало легко от этой мысли, холодная уверенность успокоила…
— Больше всего ненавижу, — тихо сказала Юнна, — смотреть на часы. Причем смотреть тайком. Чуть-чуть руку вперед подвинула, вроде она затекла, открылись часы… таким скользящим взглядом по циферблату… Ого! Пора заниматься другой жизнью. Все. Скорости переключаются, мотор гудит, вперед! Куда? И в этой жизни толком не побывала, так, отметилась, и эту жизнь на скорости проскакиваешь, всем привет. Нигде тебя нет, нигде не задержалась, все мимо. Где цель? Где средства? Где время?
— Ты бы курить бросила, — неожиданно для себя сказал Садыков. — Бросишь курить — женюсь.
Юнна расхохоталась, резко, нервически смеялась, всплескивала руками, то припадая к замершему Садыкову, то отталкиваясь от него. Пыталась что-то говорить сквозь смех:
— Боже мой… Я-то… Ой, не могу!..
В итоге всего этого приступа поцеловала Садыкова в бронзовую щеку.
— Прости, прости меня, — говорила она, давясь последними приступами смеха, — я действительно… произвожу впечатление полной… просто совещание у меня было такое… ну, дикое совещание… с энергетиками. Они ведь — энергетики…
В это время, ах, как некстати — если бы знал этот звонивший т. Степанов! — раздался вызов автомобильной радиостанции. На секунду все остановилось, будто по детской команде «замри». Звезды прекратили свой бег, искусственные спутники недвижно повисли на орбитах. Застыла и мгновенно смолкла коричнево-красная река. Зуммер радиостанции сердито и настойчиво требовал прервать ночной смех, прекратить полунамеки и недосказы, когда у Шайхометова все дело встало! Юнна взяла трубку и сказала: «Ковальская!» Мгновенно возобновили движение звезды и спутники, понеслась вперед и загрохотала река. Она сказала: «Ковальская!» — без всякого видимого перехода обретя жесткий служебный тон. Эта мгновенная смена интонаций, способность к секундному переключению на самых высоких скоростях поразила Садыкова.
— А где вы раньше были, Степанов? Да при чем здесь, в машину или не в машину? Где Шайхометов? А что он сам не звонит, что он вас подставляет? Нет, дорогой мой Степанов, я никуда не поеду. Проинформировать меня — ваш долг.
Юнна со злостью вставила трубку в гнездо.
— Вот такое у нас вышло свидание, Володя, — сказала она.
— Да ладно, что я — не понимаю? — ответил Володя.
Он подумал, что и вправду у нее жизнь не очень-то сложилась. Что ее занесло на стройку, к мужичью и бетонным работам? Зачем она взялась за такую лямку, как должность замглавного? Вот так жизнь нас, дураков, учит: возьмешься потянуть все это, все кричат вокруг: «Браво! Правильно! Еще чуть-чуть, а мы тут скоро подбежим, поможем!» Потом глядишь — никого нет, один. А потом привыкаешь. И уже выясняется, что лямка эта — содержание жизни. И все разговоры об этом, и все в семье — тоже об этом. И вот уже дети назубок знают сорта кирпича и модели подъемных кранов. И телефон стоит на полу возле тахты: только руку свесить, и ты в родном коллективе, рядом с начальством или подчиненными.