Не знаю, с какой целью прислали мне этот репортаж. Унизить? Оскорбить? Проинформировать? Посочувствовать? Я понимал, что все это — правда. По крайней мере — правда того дня. Однако я предпочитал бы не знать этой правды. Даже зная обо всем, я поражался, как подсознательно упорно придерживаюсь той лживой благообразной концепции, которую я себе нарисовал. Как ни странно, но я предпочитал быть обманутым. Много недель после всего этого я ставил телефон на ночь к тахте на стул. Мне все мерещились какие-то ночные звонки — Зверь, прости, я тебя люблю… я спросонья бормочу что-то ужасно смешное, которое потом будет нас очень смешить… Василиса фыркает в ночи, звонок в дверь… Ой, как ты здесь зарос! Зверь, ты отчитаешься передо мной за каждый свой день, по минутам? Да как же я могла без тебя! Мы пьем чай и смотрим друг на друга. Мы пьем чай и смотрим друг на друга. Мы пьем чай и смотрим друг на друга. У обочины дороги стоит мальчик с велосипедом и смотрит на нас. А мы смотрим друг на друга и пьем чай. И молчим, как между аллегро и анданте.
…Телефон мой стоял у изголовья без пользы. Если и звонили по ночам, то не туда попадали. Или выпившие друзья зазывали в какие-то потрясающие компании. Я пробовал ходить, но нагонял на всех смертную тоску. Да и эти все казались мне какими-то мертвыми чучелами. Выпивал, но не пьянел, только накуривался до одури. Никакая Лариса мне не звонила, и я не звонил. И никто в этом мире мне не звонил. Как раненый зверь, бессловесный и дремучий, я только интуитивно понимал, что надо просто отлежаться. Я стал на ночь отключать телефон. Однако это вовсе не означало, что я отказался от надежд.
…Барабаш потянул ногу и теперь поднимался к кафе, где пересекались трассы канатных дорог, только для того, чтобы подозрительно высмотреть, где и с кем катается Галя Куканова. Иногда с палубы кафе он кричал ей: «Галина Николаевна, я тут прекрасно вижу, как вы кокетничаете!» На что Галя с милой провинциальностью отвечала: «Не может быть! Неужели у вас такое хорошее зрение?» Бревно, совершенно переставший кататься и все дни просиживавший с толстенной записной книжкой, куда он, корча невероятные гримасы, вписывал какие-то формулы и схемы, мрачновато заметил Барабашу: «Вы знаете лучшее средство от импотенции?» — «Не нуждаюсь в подобных рецептах!» — запальчиво воскликнул Барабаш. «Зря, — сказал Бревно, — на всякий случай надо бы знать». И замолчал. Простодушный Барабаш заерзал, любопытство взяло верх, и он все-таки спросил: «Что-нибудь вроде иглоукалывания?» — «Пантокрин из собственных рогов», — сказал Бревно, не поднимая головы от записной книжки. «Очень, очень остроумно!» — сказал Барабаш и, обидевшись, отошел.
Елена Владимировна пожалела Барабаша. «Сережа, — сказала она, — вы хватаете грубыми пальцами тонкие предметы! Полюбить в сорок лет — об этом можно только мечтать». — «Наоборот, — ответил Бревно, — я спасаю его. Нет ничего печальнее сбывшейся мечты». Елена Владимировна, уже спускавшаяся с лыжами на плече к подъемнику, остановилась. «Нет-нет, — сказала она, — это все интеллигентщина, игра слов. Мечта есть мечта». В последние дни, как я заметил, Елена Владимировна сделалась несколько нервна. То она слишком громко смеялась, причем уровень смеха как-то не совпадал с уровнем моего остроумия. Иногда я видел, что она не слушает, вернее, не слышит меня. Просто внимательно глядит в глаза, будто желает там найти соответствия своим тайным рассуждениям обо мне. Кажется, в ней происходила напряженная работа, о содержании которой я мог только догадываться. Надо сказать, что мои догадки производились в верном направлении.
…Мы сели в кресло подъемника. Только потом вспомнится это — кресло с обколупленной васильковой краской, шуршание троса над головой, холодное нейлоновое плечо лимонной куртки, какие-то пустяковые слова… вроде «ой, сиденье холодное»… мой ответ типа «… в Польше на подъемниках пледы дают»… и кто-то навстречу едет в кресле… не мальчик ли с велосипедом? Нет, какой-то «чайник», шляпу на глаза надвинул… И будто это кресло — лифт к счастью. Слушай, слушай жизнь, Паша, скользи навстречу лучшим дням в васильковом кресле подъемника, останови это мгновение, запомни, растяни его молчанием, задержи дыхание, не будь дураком, не спеши дальше. Это прекрасно. И это все повторится, клянусь тебе, Паша! И кресло, и солнце, и Эльбрус, и сосны. Не будет лишь мальчика с велосипедом…
Наше кресло скользило вверх, Елена Владимировна готовилась к разговору. Я это отчетливо видел. Наконец она начала:
— Ты думаешь, что я ищу принца?
— Нет, — сказал я, — я не думаю об этом.
— О чем же ты думаешь?
— Боже мой, Елена Владимировна! Как будто человек может сказать, о чем он думает! Мысль настолько шире слов, что когда ее выражаешь, то кажется, что врешь. О чем я думаю? Ну хотя бы о том, что очень хорошо, что нет войны. И мы можем ехать в кресле подъемника и рассматривать друг друга. Я думаю о любви. Я думаю о мальчике с велосипедом. Я думаю о себе…
— Тебе жалко себя?
— Наоборот. Мне кажется, что я чертовски удачлив. Но не принц, ты это верно подметила. Знаешь, в сорок втором году в Москве я сказал маме, что принц — это такой мальчик, которому утром приносят в постель целую сковородку горячих котлет. Смешно, да?
— Паша, — тихо сказала она, — я тебя люблю. Я это говорю тебе во второй раз. Не уже во второй раз, а только во второй раз. Я буду тебе это говорить всю жизнь. Я искала тебя. Не такого, как ты, и не похожего на тебя, а тебя. Только я не понимаю, что происходит. Ты держишь дистанцию, причем держишь твердо. Я тут раздумывала — может, просто так все складывается? И я делаю неверные выводы?