Когда я подбежал к спасателям, Костя уже лихорадочно обвязывал себя страховочным концом, веревкой тоже не первой свежести. Я еще раз удивился, потому что таким способом, без применения специальной и удобной системы мягких ремней, обвязывали себя когда-то при Иване Калите, когда в ходу были сизалевые веревки, каменевшие на ветру штормовые костюмы и ледорубы ОПТЭ (Общества пролетарского туризма и экскурсий). Наверно, у спасателей не было современных обвязок (во что поверить нет никакой возможности), а если они и были, то были проданы налево. Другой мысли в голову не приходило.
Костя, которого я не видел лет пять, узнав меня, быстро спросил: «Подстрахуешь?» Я кивнул. В свое время с Костей, молодым голубоглазым пастушонком из Терскола, мы ходили на две или три горы. Точно — ходили на пик Гермогенова. И еще куда-то.
Мы побежали к верхней мачте опоры. Сверху по тросу спускаться, конечно, легче. Но было очень далеко. На бегу я крикнул Косте: «А что, веревку получше не нашли?» Он обернулся и глянул на меня с такой злобой, что когда-то голубые его глаза показались мне белыми. Продали, подлецы! Ладно, бежим в гору по ноздреватому, полуледяному снегу. Костя, черт, бежит, как молодой. Ему хорошо, он в ботинках «вибрам». Я-то, вообще можно сказать, на свидание вышел в пасхальных брюках и мокасинах. Хорошо, что пуховку прихватил. Добежали до мачты опоры, полезли. Скобы холодные, грязные. Как же мне его страховать? Сообразим. Отсюда, с верхушки опорной мачты, от измазанных тавотом катков с блестящими желобками по центру, прекрасно видно, как далеко от нас кресло с Верочкой. Она висит уже неподвижно, бессильно опустив руки, плечи ее чуть приподняты этой проклятой веревкой. К ней, провисая над пропастью, идет изогнутая нитка троса. Так… Как же мне его страховать? Если он сорвется — амплитуда будет огромной. Даже если сорвется сразу же — о мачту разобьется… Здесь смотрю — у него на поясе висят два карабина, один из них большой, пожарный.
— Дай мне пожарный карабин!
— Зачем?
— Давай, давай, говорю!
Сам вяжу узел проводника на основной веревке, метрах в трех позади Кости. Тут он и сам понял, что для его же пользы. Рвет с пояса карабин, руки дрожат… Я продел карабин в узел, захватил им же трос. Все! Теперь он у меня никуда не денется!
— Пошел, Костя!
Он уже вроде и приготовился схватиться за трос, да застыл, прямо как монумент. Я, стоя немного ниже Кости, посмотрел туда, куда он, как безумный, глядел: с другой стороны, от нижней станции подъемника, по тросу лез человек. Без страховки, без всего, даже не обвязанный. Лезть снизу ему было, конечно, труднее — трос шел с некоторым подъемом. Впрочем, лез он весьма грамотно.
— Это Джумбер, — зло сказал Костя, — старик уже, тридцать восемь лет будет скоро… все выпендривается…
Было видно, что у Джумбера очень сильные руки, которые работали, как какие-то подъемные механизмы. Верочка висела к нему лицом, но даже отсюда было видно, что висит она вроде как бы бездыханная. Наконец Джумбер достиг кресла и встал на него. Ах, несомненно, он любил картинные позиции — стоял, прислонясь лбом к штанге кресла, мимолетен был жест, но на людях — сотня, наверно, внизу собралась, даже какую-то палатку, чудаки, разворачивали — ловить. Но действовал Джумбер молодец молодцом: не стал выдирать заклиненную веревку, а легко, как ведро с водой, поднял Верочку обратно в кресло. Тут и нам с Костей, все еще торчавшим на вершине мачты, у роликов, на миг показалось лицо ее, и я понял, что там уже обморок. Джумбер, сидя по-геройски на подлокотнике кресла, усадил Верочку удобно, что-то говорил ей, поправлял курточку. Она, кажется, ничего не говорила, только слабо поднимала пальчики, дескать, спасибо. Головку Верочка держала тоже как-то неуверенно, как младенец. Джумбер быстро развязал петлю на ней, и она смогла пошевелить плечами, а спасатель ей в этом помогал не без удовольствия. Наконец он обвязал ее по-человечески, поцеловал в щечку, что вызвало внизу различные крики и шутки, и, лично страхуя через штангу (тут уже не до шуток, хорошо уселся и уперся), быстрехонько спустил Верунчика прямо в руки болельщиков. Тут и мы с Костей спустились, и я увидел, что Верочку уже несут вниз и доктор Магомет, известный всему ущелью, на ходу что-то говорит ей…
Мы с Джумбером помылись у меня в номере, причем мрачноватый инструктор Ермаков, не произнеся практически ни одного слова, вытащил из ладоней Джумбера несколько стальных заноз и, совершив доброе дело, также мрачно удалился. Я дал Джумберу одеколон промыть ранки, он долго нюхал «Арамис», качал головой.