— Ну — звонил.
— Я в этот день Маринку в метро встретил. Не встретил, а просто стоял, читал газету, поднял глаза — она передо мной стоит. Фейс ту фейс. Я даже не мог ничего сказать. Она стоит и плачет, не всхлипывает, ничего, просто слезы льются. И вышла сразу. На «Комсомольской-кольцевой». Ушла и не обернулась.
— Да, — сказал я, — драма на канале.
— Не смейся! — зло сказал он.
— Я просто так, чтобы скрыть волнение.
Бревно некоторое время шел молча, потом тихо и даже как-то жалко сказал:
— Ну я, конечно, пытаюсь от нее загородиться. Работой, поездками, наукой… Но надолго этого не хватит. Я на пределе.
— Ты что-нибудь собираешься делать?
— Не знаю. Там какая-никакая, но семья у нее с этим артистом, сам я тоже… не соответствую званию вольного стрелка. Но жить так не могу. Не знаю. Я даже без химии мог бы прожить, но без Мариши — не получается.
В устах моего друга такое заявление было просто святотатством.
— Ладно, — сказал я, — чего ты разнюнился — мог бы, не мог бы…
— Правильно! — сказал он. — Разнюнился! Точно.
Он зашагал бодрее, даже попытался разогнуть свою огромную спину под рюкзаком, отчего приобрел гордый и смешной вид.
— Все-таки хорошо, что мы с тобой хоть в горах встречаемся. Правда?
— Да, — сказал я, — исключительно полезно для здоровья.
— Не в этом дело! Просто потрепаться можно от души. В Москве не дадут. Как у тебя подвигается роман?
— Ничего, — сухо ответил я.
— Не хочешь говорить?
— Нет.
— Я хочу тебя предостеречь. Таких, как она, — не обманывают.
— Обманывают всех, — сказал я.
— Ну я в том смысле хотел выразиться, что ты ее не должен обмануть.
— Ты не мог бы выразиться яснее? — спросил я.
— Мог бы. Если в тебе слит весь бензин, — быстро ответил Сергей, — не обещай попутчику дальнюю дорогу.
Слит бензин? Весьма цинично.
— И вообще, — продолжал он, — хватит здесь отдыхать. «Из-за несчастной любви я стал инструктором турбазы!» Посмотрите на него! Из-за несчастной любви, дорогой мой, в прошлом веке топились. Он — стал инструктором турбазы. Какая глубина трагедии! Как сильны драмы двадцатого века! Инструктором турбазы! Сколько тебе лет? Сто? Не гордясь этим, как бы мимоходом, но значительно. Сто. Через две недели я попрошу тебя явиться в столицу и продолжить свои профессиональные занятия! Тебе — сто лет! Я не могу тебе сказать — не будь дураком, этот совет уже опоздал. Но я могу тебе сказать — не будь смешным. В конце концов, все свои многочисленные ошибки в личной жизни я совершил только ради тебя — чтобы ты, глядя на меня, мог выбрать верный курс!
Он засмеялся и хлопнул меня по плечу так, что я чуть не упал.
Автобус уже стоял, и усатый пожилой водитель орлино поглядывал на поселок Терскол в надежде взять хоть двух-трех безбилетных пассажиров. Заурчал мотор «икаруса», мы обнялись с Сергеем. Да, в конце двадцатого века у открытых дверей транспортных средств надо на всякий случай обниматься. Такой уж век. Сергей высунулся в форточку.
— Какая первая помощь при осколочном ранении головы? Ну, быстро отвечай!
— Быстро? — крикнул я. — Не знаю.
— У нас в кафе живет студентка-медичка. Она считает, что в этом случае нужно на-ло-жить жгут на ше-ю!!
Автобус отъезжал, и по его красному лакированному боку скользили черные тени сосен. Я видел удаляющееся лицо моего друга Сережи. Он улыбался и всячески старался показать мне, что у него замечательное настроение, и даже шутку приготовил для прощания, но я-то прекрасно знал, что на душе у него черно, как и все последних шесть лет, проведенных им без любви.
Почтовое отделение в поселке Терскол было одновременно похоже на бетонный бункер, ковбойский салун и доску объявлений. К дверям этого бетонного куба, над которым победно полоскались в небе десятиметровая штыревая антенна и хлипкие кресты радиорелейной связи, вели ступени, облицованные таким старым льдом, что за одно восхождение по ним надо было награждать значком «Альпинист СССР». Сама дверь и окружающее ее на длину вытянутой руки пространство стены, а также косяки — все это было оклеено различными объявлениями типа: «Продаются лыжи „Польспорт“ 205, турбаза ЦСКА, ком. 408. спросить Мишу», «Рокотян! Мы устроились у Юма на чердаке. Не пройди мимо», «Куплю свежие „Кабера“ 42-го размера, „Азау“ туркабинет; Соловьев», «24-го тэлэграф не работает, помеха связи» (внизу карандашом приписано — «День рождения у Хасана»), «Валентина! Ты ведешь себя некрасиво. Где деньги?», «Продаю горнолыжный костюм, черный, финский, недорого. Д. 3, кв. 8, Наташа», «Мисийцы! Где вы, сволочи? Я здесь ошиваюсь целый день! Живу в „Динамо“ на диване. Нухимзон». У трепещущих на свежем ветру объявлений стояло, подставив солнцу лица, несколько хилых ромашек городских новостроек.
В крошечном помещении почты множество народа подпирали стены и сидели на подоконнике. В окошке сияла восточной красотой телефонистка Тамара и била по рукам ухажера, который пытался потрогать то хитрые рычажки тумблеров, то саму Тамару. Тайна телефонных переговоров здесь никак не соблюдалась: в переговорной будке были выбиты стекла, и грузный мужчина, направляя звук ладонью в трубку, докладывал далекому абоненту, а также всем присутствующим на почте: «…какая здесь водка? Тут один нарзан… да говорю тебе, даже не прикасался!» Мужчина при этом весело поглядывал на окружающих и подмигивал девушкам. У меня была ясная цель — дозвониться в редакцию и напомнить Королю о моем Граковиче.
Увидев меня, Тамара отбросила на значительное расстояние ухажера и, высунувшись в окошко, горячо зашептала:
— Паша, девушка твоя приходила, с которой ты целовался на подъемнике, симпатичная, красивая, в желтой куртке, звонила в Москву, сказала мужу, что не любит его, любит тебя!
Выпалив все это, она с тревогой уставилась на меня.
— Нормально, — сказал я. — Мне?.. Москва нужна, Тамар.
— Не зарежет?
— Нет, — сказал я, — не зарежет. У него ножа нет.
— А, что ты говоришь? Мужчина — нет ножа? Даже слушать смешно!
— Ты Москву мне дашь?
— Серьезное дело? Говорить не хочешь? Понимаю. Что в Москве? Телефон мужа?
Нет, муж Елены Владимировны мне был ни к чему. Я дал два телефона своей редакции и, совершенно не удовлетворив любопытства Тамары, отошел от окошка. И только тут я увидел, что у стены с ленивым видом стоит и вертит на пальце какие-то ключи не кто иной, как Слава Пугачев. Он подошел ко мне и тихо сказал:
— Странно видеть вас, шеф, в таком доступном для всех учреждении. Вы, конечно, звоните в Париж? В Лондон? Агенту Фениксу? Пароль — Сабля?
— Да, — сказал я. — Отзыв — Ружье. А вы, Слава? В Москву?
— Всего лишь.
— На какую букву? На букву «Д»? Деньги?
— На этот раз — увы. На этот раз на самую ненадежную букву. На букву «Л». Я скучаю по ней, чего раньше не наблюдалось. Кадр из кинофильма «Любовь под вязами». Кроме того, проверка уже проведена.
— Проверка? Какая проверка? — спросил я.
— Я вам рассказывал. У меня есть приятель Боря, академик по бабам…
— Ах, да, — вспомнил я, — Боря из Мосводопровода. Ну и что он сигнализирует?
— Он идиот, — сказал Слава. — Прислал телеграмму «Все в порядке». Теперь я должен гадать — было у них что-нибудь или нет.
— Надо четче инструктировать своих муркетов, — сказал я.
— Да, — печально сказал Слава.
Казалось, он и впрямь был огорчен ошибкой своего наемного проверщика.
— Никому нельзя ничего поручить, все напортят, — добавил он.
Мы засмеялись. Я видел, что Слава действительно переживал и нервничал. Тут как раз Тамара крикнула «Москва», он дернулся, ринулся вперед, но оказалось, что это «Москва» принадлежит одной из загоральщиц, за ней побегали с криками «Зайцева! Зайцева!». Зайцева прибежала и стала с ходу таинственно шептать в трубку:
— … это я… я… представь себе… ты один?.. Нет, я спрашиваю — ты один?
— С бабой он, — сказала, ни к кому не обращаясь, очень большая и очень толстая и очень молодая девушка.
На ней были ямщицкая дубленка и черные замшевые сапоги, которые, казалось, стонали от каждого ее шага.
— Ну вот разве к такой, — тихо сказал Слава, показав глазами на огромную дубленку, — можно подойти без проверки?