— Ну хорошо! — кричит он сыну, высунув из окошка здоровенный кулак. — Дома поговорим!
Машина круто развернулась, и, когда пыль осела на дорогу, грузовик уже был далеко. Через полчаса эта же самая машина пронеслась мимо ребят. Зерно было накрыто брезентом. Водитель смотрел прямо перед собой в запыленное стекло.
— Достанется тебе, Лешка, — сказал самый маленький.
Вечер. За краем степи висит багряное коромысло заката. Сыплет мелкий дождик. Водители уже зажигают подфарники. Хлеб на целине в уборочную возят и ночью. Ребята стоят на обочине, накрывшись большим полинялым плащом.
Около них останавливается машина.
— Лешка! — кричит водитель. — Эй, патруль! Давай быстро в кабину.
Плащ некоторое время нерешительно колышется, потом ребята залезают в кабину. Самого маленького водитель поднимает на руках. В кабине тепло, сухо, пахнет зерном и перегретым железом.
— Ну чего вы стоите? Всех уже на базе предупредили, что патруль стоит… Все накрывают брезентом зерно… потерь нет… Ну что стоять!
— Мы сегодня восемь машин повернули назад! — хвалится самый маленький.
Ему ужасно нравится в кабине — гораздо приятней, чем под дождем в страшной ночной степи.
— Нате, пожуйте, — говорит водитель.
Он достает из кармана три куска сахара с прилипшими к ним крошками табака. Ребята грызут сахар. По крыше кабины постукивает дождь. Капли медленно ползут по стеклу.
— Ты, сынок, не обижайся на меня, — глухо говорит водитель, глядя куда-то в сторону, — не сердись, я ведь так… И матери не говори… Ладно?
— Ладно… — Леша улыбается.
Машина трогается с места. Она едет плавно, потому что в кузове лежат две с половиной тонны целинного зерна, накрытые брезентом.
1962
ОТ БАНИ ДО БАНИ
Новый радист на корабле — событие огромной важности. Во-первых, этот парень не должен быть трепачом. Ведь он знает все — кому пишут, кому не пишут, кого ждут, кого не ждут, у какого судна какой улов. Что нового в управлении. Какие скандалы в промысловой группе. У кого родился ребенок, а с кого алименты… Во-вторых, он не должен быть «барином». Вместе со всеми он должен уметь стоять на подвахте — скалывать лед, шкерить рыбу, если она идет «навалом». Правда, совершенно не обязательно, чтобы он это делал каждый день наравне с кочегарами или третьим штурманом. Но раз-два за рейс он должен выйти на солнышко, на палубу и, не обращая внимания на дружеские остроты матросов, взять шкерочный нож и помочь ребятам. Толку от этой помощи мало, да и не толк требуется. Требуется смычка с коллективом. Если радист не станет этого делать, никто его за это не упрекнет. Но тогда уже он будет не радист, а «барин». А «бар» на судах не любят.
Ну, и в-третьих — это, наверно, даже и во-первых — он должен быть хорошим «маркони» — радистом. У него всегда должна быть связь, даже тогда, когда на небе висят кисейные косынки полярных сияний, в зыбкости которых безвозвратно тонут все позывные. Хорошо бы, чтоб радист был просто компанейским парнем, не был бы бирюком, любил бы музыку, доставал бы на берегу или с плавбазы хорошие фильмы и новые записи Окуджавы.
Таков краткий и весьма неполный перечень качеств, которые желательно иметь каждому радисту. И тому, кто плавает от «бани до бани», и тому, кто уходит на четыре месяца на Дальний Запад.
Алик ничего не знал об этом. Он вообще не собирался быть радистом, это получилось как-то само собой.
В тот вечер Алик пришел домой и увидел всю семью, с прокурорскими лицами сидевшую за обеденным столом. «Начинается», — грустно подумал Алик. Он молча положил на диван скрипку и уселся, ожидая нападения.
— Правда, что тебя не приняли? — невинным голосом спросил папа.
— Да, — твердо сказал Алик. — Не приняли. Не сочли.
— Как это — не сочли? Я же звонил! В чем же дело?
Мнения разошлись. Папа все время говорил, что он этого «так не оставит», завтра же позвонит какому-то Столовскому, который знает, куда позвонить, и все уладит.
Мама сказала, что Алик, конечно, никуда работать не пойдет. Он будет сидеть дома и «долбать» музыку. «Гений — это труд, — ежеминутно повторяла она. — На любой работе ты испортишь пальцы». А дядя (он приехал в командировку в Москву из Мурманска и спал в небольшом чулане на раскладушке) сказал:
— Чего тебе год терять? Хочешь, устрою в школу радистов?
За столом поднялся ужасный шум. Но Алик улыбнулся. В первый раз за много дней. Радистом? Ему вспомнились ялтинские белые пароходы, могучие антенны, которые развешаны, как сети для ловли звезд, представились синие моря и пальмовые гавани. А музыкой можно заниматься и в море. Скрипка — не рояль…
Алик кончил школу радистов и попал на рыболовный траулер, который ходит «от бани до бани» — ловить треску и палтус к острову Медвежьему, к Шпицбергену, в Норвежский желоб или на Копытовскую банку.
Встречала Алика вся команда. Вернее, не встречала, а смотрела на него… Обгрызанное бортами разных судов толстое бревно причала. Хлипкий помост на корабль. Пальмами не пахнет. Пахнет рыбой. Ребята покуривают на палубе, свешиваются с верхнего мостика. И с других судов — тоже смотрят. Интересуются.
Алик некоторое время потоптался около сходней, потом спросил у Самсонова, который, прислонясь к мачте, покуривал в позиции живейшего интереса:
— Мне, кажется, сюда… Это «Ташкент»?
— А вот видишь, — сказал Самсонов, — во-он большими буквами.
— Я новый радист.
— Вообще-то нам радист нужен… — проговорил Самсонов.
Сказал он это не то что бы с издевкой, но была во всей его фигуре и в его интонации некая недосказанная насмешка.
Алик вздохнул и, уже не ожидая ничего хорошего, шагнул на помост. В одной руке чемодан, в другой — скрипка. Помост шаткий. Кач-кач. А под помостом кусок моря, в котором преспокойненько можно утонуть. И не синее море. Черное-черное. Только не то Черное, которое синее, а просто черное, как вакса. Алик прошел уже почти по всему помосту, до конца, казалось, уже один шаг, как вдруг он поскользнулся, руками описал в воздухе невероятную кривую и грохнулся на борт. На палубу посыпались листочки, выпорхнув из раскрывшегося чемодана, некоторые прилипли к палубе, а некоторые, согласно всем законам теории падающего листа, ускользнули в черное ущелье между кораблем и причалом. Там же плавали, как поплавок, туго свернутые мамой шерстяные носки. Ветер перелистывал белые большие листы.
— Бланки радиограмм? — осведомился Самсонов.
— Это ноты, — сказал Алик. — Музыка.
— Понятно, — сказал Самсонов. — Симфония соль-фасоль. Для детей дошкольного возраста. А это не контрабас?
— Нет, — сказал Алик, — это скрипка.
— А ты в пожарниках был? Знаешь, чем отличается контрабас от скрипки?
— Контрабас от скрипки? — удивился Алик. — Во-первых, это совершенно разные по своему назначению… и вообще инструменты…
— Не знаешь. Инструменты! Контрабас — он при пожаре дольше горит!
Голос у Самсонова был мегафонный, слышно было и на соседних судах. Даже рябь от смеха пошла по воде. Амфитеатр грохотал, скидывая в море окурки, катался по палубам. Ну и Самсонов! Даром что консервный мастер! Райкин!
— Мы-то думаем — чего же это нам не хватает? Вон, оказывается, чего! Контрабаса! А то мы без него треску никак не поймаем, план у нас без него на обе ножки хроменький!
Алик не знал, что сказать. Он грустно посмотрел на всех и пошел наверх, в радиорубку, держа под мышкой незастегнутый чемодан и скрипку. А Иван Сычев пристально посмотрел на Самсонова и тихо сказал:
— Ты, Серега, к малолетке не приставай. Понял?
— Что — понял?
— А то, что он наш радист.
— Вот то-то и оно. Радист, а не скрипач нам нужен! А то в море запоешь с таким «маркони», что в пору только рыбам концерт устраивать. Других слушателей не будет.
Самсонов круто повернулся и пошел на бак готовить свое консервное хозяйство к рейсу. Зрители разошлись. Они покачивали головами, вспоминая остроту Самсонова, и еще долго, до самого вечера с корабля на корабль рассказывали — контрабас-то, а? Дольше горит!
…Чистый, еще не успевший обледенеть нос судна расталкивает тонкие, похожие на кафельные плитки льдинки залива. Над рубкой быстро вращается маленькая парабола локатора: сегодня, впрочем, как и всегда зимой, в заливе кромешный туман… Начинается рейс…