Значит, Люцифер…
Нет, нельзя было об этом думать. Нельзя, иначе Володыка может принять Габриэля за такого же бунтовщика. А он не бунтовщик. Он – страж Небесного Царства.
– До неба, – повторил Володыка, – взгляни на их край. У них есть поля, которые нужно обжить и засеять. У них есть плодовые деревья, которые нужно беречь и с которых пора собирать урожаи. У них полноводные реки, полные рыбы. У них леса, богатые зверьём. У них тепло и дождь. Но они не берут больше того, что им нужно сейчас. Они не ловят рыбы больше, чем им нужно на похлёбку. Они не распахивают поля больше, чем им следует на прокормку сегодня и завтра. Они строят.
Володыка взглянул на Габриэля, явно ожидая от него реакции. Но как реагировать? Строят, да. Габриэль и сам это видел, и слышал уже давно, и наблюдал – интересно же! но почему это ужасает Володыку, мечтавшего о единении Царств? Разве плохо, если его люди, его любимые творения хоть что-то сделают для самих себя и создадут путь к единению? И уже здесь ангелы примут их как равных!
Но почему Володыка не желает того?
– Я не понимаю, – сдался Габриэль.
– Я вижу, – отозвался Володыка и отвернулся от него, – ты не видел того, что видел я. Но попробуй подумать. Вместо того, чтобы жить в мире и в благе, вместо того, чтобы вкушать те дары, что я им явил, они строят. Вместо того, чтобы познавать счастье, они строят. Вместо того, чтобы смотреть по сторонам…
– Но ты же хотел единства, Володыка! – архистратиг – существо непоколебимое, так думают архангелы и ангелы. Но сам о себе Габриэль знает куда больше и это знание травит его порою. – Они построят башню, они придут сюда – твои дети, твои творения, и мир между двумя из трёх Царств Твоих…
Володыка покачал головой и Габриэль тотчас осёкся. Нежелательны его слова? он помолчит.
– Они строят, Габриэль, не для единства. Разве не видишь ты? Они идут убедиться, что я есть. идут, чтобы уравняться со мной.
Габриэль застыл, не веря в услышанное. Множество чувств сцепились в нём в змеиный неразлепимый клубок и в путанице этих чувств таилось ужасное откровение: Володыка боится? И ещё одно Габриэль распознал: отвращение – гордыня! А дальше было намешано из издевательства, усталости, тоски и разочарования.
Разочарования в том, что люди – его собственные творения – проявили свою волю, посмели проявить её и не просили о снисхождении, не просили о возвышении, а пошли что-то делать сами, скопившись как нечто новое, и, похоже, сильное. Проявившись в собственной воле…зачем им исповедовать волю Его?
Дети пошли против Творца. Так поступил Люцифер. Так поступали теперь и люди. Зачем нам ты, Володыка, когда у нас есть своя сила? Мы дойдём до тебя, как бы далеко ты не забирался, и соединим своё Царство с Твоим. И трон…
Всё это в странной сумятице образов и обрывков увидел вдруг архистратиг Габриэль, смутно понимая проблему. Люди не были смирны. Люди имели волю. Они не были такими, какими казались сначала. Это первые были робкие и слабые, блуждали по земле, выживали, смутно помня и сожалея об Эдеме. А дальше появилось зло. Люди познали убийство, люди познали алчность и… гордыня проснулась в них.
Была, она всегда была. Это у них от природы. Только подавлять её смысла не было. И люди, эти слабые, не имеющие крыльев и опоры люди – что-то вдруг стали из себя представлять, не покорное стадо, не робеющих коленопреклонных последователей, а что-то новое, царствообразующее.
И теперь они строили башню до самого Володыки, до самого своего создателя, и решительность крепла в умах множества, сотворившего волю людскую, а с нею и врата Людского Царства укрепившую.
– Но разве нет иного способа? Вразуми их, ты можешь! – архистратиг всегда знал, что Володыка может всё. Он не понимает, почему сейчас Володыка не снизошёл до них, не заговорил устами какого-нибудь праведника. Ведь не может такого быть, чтобы среди всех этих людей не осталось праведников!
Володыка покачал головой. Разве не думал он и сам об этом? дети – любимые им дети, проказливые, безумные и смешные в своих яростях и гневах, гордые в своём нелепом непокорстве, которое так легко смыть водою и сжечь огнём. Он сам создавал их такими. Он научил их не быть покорными, и от того, что стали они отдельны друг от друга и от него – любил их ещё больше.
– Я вразумлю их, а на смену придут им другие, – когда Габриэлю казалось, что Володыка уже не ответит, он вдруг произнёс это страшное признание. – Они всегда будут такими.
Архистратигу не положено погибельных чувств ревности и злости. Но Габриэль слишком долго был подле Володыки и слишком долго смотрел на людей, чтобы остаться таким, каким был прежде. Оттого острый укол какой-то тоскливой обиды обжег его светлую душу. Было ли дело в тоне Володыки, или в том, что даже сейчас, когда люди оскорбляли его – своего Творца, желая до него добраться, он их по-прежнему берёг? И даже жалел…