— Кого, простите?
— Бассет… порода такая. Длинное туловище на коротких ножках, с длинными ушами. Больше таксы раза в три.
— То есть она… Кулькова… хотела, чтобы вы убедили Хлупина…
— Всеволод Васильевич не собирался травить его собаку. Да и просто физически не мог этого сделать. Хотя собака, конечно, выла ужасно. Не было покоя.
— Давайте, Зинаида Гавриловна, от собаки перейдем к тому моменту, когда вы оказались в квартире Хлупина.
— Хорошо. — Слепакова сделала паузу и как-то приниженно и жалко взглянула на Сидорина. — Я поднялась к Хлупину вместе с Кульковой. Я объяснила. Хлупин не очень злился. И старуха предложила выпить кофе в знак добрых отношений. В знак примирения. Стоило мне выпить глоток, как у меня отнялись руки и ноги. И голос пропал.
— Так. Клофелин в малой дозе. Или… И что было дальше?
— Я не могла ни сопротивляться, ни кричать. Старуха меня раздела. И Хлупин…
— Изнасиловал вас?
— Да, он делал, что хотел. А Кулькова смеялась… вообще издевалась надо мной.
Капитан сделал быструю запись в своей сыщицкой книжке, тем более что Слепакова замолчала. Выражение глаз Зинаиды Гавриловны свидетельствовало о самом унизительном для нее месте в этих показаниях.
— Слушаю вас. — В лице опера мелькнуло, может быть невольное, мужское сомнение: польстился бы на самом деле кто-нибудь на такую… хм… малопривлекательную даму? Повторим, что Сидорин не представлял себе, насколько фантастически изменилась симпатичная, моложавая Зинаида Гавриловна.
Она мгновенно женской интуицией поняла его сомнение. Взгляд ее выразил обиду на такое несправедливое мнение. Но тотчас она сникла и продолжала совсем тускло:
— Кулькова объявила мне, что расскажет обо всем мужу. И убедит его, будто я специально для этого и пришла к Хлупину. А если я не стану жаловаться, то она будет молчать. Но тогда мне придется приходить к Хлупину в назначенные дни.
— И вы не рассказали мужу? И согласились с требованием дежурной по подъезду и этого… Хлупина?
— У Всеволода Васильевича был очень суровый характер. Он мог мне не поверить. Я так подумала. В общем, я очень испугалась. Я просила Кулькову не заставлять меня спускаться на этаж к Хлупину. Но она… она почему-то умела как-то жутко на меня влиять. Не знаю, из-за чего так происходило. Вроде бы я считала себя здоровым, независимым человеком. И вот… не знаю, как вам объяснить…
— Дальше, Зинаида Гавриловна. Вы вступили в постоянные сексуальные отношения с Хлупиным. Это очень скверно. Надо было все рассказать мужу. Он бы нашел решение. И наконец, обязательно следовало обратиться в полицию. Принудительное склонение женщины к половой связи… а тут вообще явное изнасилование с применением одурманивающих препаратов… является серьезным уголовным преступлением. А еще шантаж!
— Мне трудно объяснить, почему я оказалась такой безвольной и покорной. Кулькова каким-то образом влияла на меня. Я ее боялась, я не могла решиться на кардинальные меры.
— Значит, вы боялись и мужа, и Кулькову?
— Мужа я не боялась. Я с ужасом думала, что он узнает и расстанется со мной. Или что-нибудь… И вообще такой позор… Кулькова давила на меня психологически. После ее убеждений голова у меня становилась как в тумане. Это что-то вроде гипноза. Ведь может такое быть?
— Все бывает, — абстрактно-философски подтвердил Сидорин, подумав про себя: «А не испытывала ли ты, голубушка, тайного удовольствия от принудительных встреч с нежелательным, грубо навязанным любовником? Не попахивает ли здесь, в известной степени, мазохизмом?» После чего он сказал: — Недавно по телевизору показали сюжет из криминальной хроники. Молодую, сильную, волевую, спортсменку международного класса охмурила какая-то аферистка. Причем внешне она не сделала ничего противоправного. Просто подошла к ней около станции метро и проводила до дома, что-то втолковывая ей по пути. В результате спортсменка достала из сумки свой полученный на соревнованиях приз — семнадцать тысяч долларов. И добровольно отдала незнакомке. Только придя домой, она поняла, что натворила, и бросилась звонить в полицию. Что вы чувствовали при ваших встречах с Хлупиным?
— Отвращение, одно отвращение, — пробормотала Слепакова, будто вновь увидев картины своего падения.
— Допустим, — хмуро отреагировал на ее слова Сидорин и как-то неприятно покашлял.
— Он умер? — немного подумав, шепотом спросила Слепакова. — Хлупин, кажется, должен умереть.