Полимеев позвонил, удачно застал «дарование» и объяснил суть дела.
— Мы тебе, ей-богу, премию выбьем. И вообще я лично тебе помогу, как смогу, если у тебя какие-то проблемы возникнут. Соглашайся, Аполлинарий Кузьмич. Ведь такого знатока по замкам, как ты, нигде в мире не найдешь… Что? Пусть не в мире, в России. Ну, точно в Москве и Московской области. Не подведешь? Спасибо, Кузьмич. Предварительно посмотришь? Запиши адрес. — Полимеев, отдуваясь, как после пробежки, положил трубку. — Договорились. Он знает, что со мной ему лучше не ссориться. Думаю, все будет в порядке. Теперь звоню в комитет Алексею Иванычу Харитонову. Если выйдет, то…
— Боже, поможи! — на украинской мове, шутливо, но не без мольбы в голосе, воскликнул Маслаченко.
Дмитрий Ряузов долго совещался со своим школьным товарищем, человеком редких качеств — преданного и твердого при исполнении любых обещаний. Звали товарища Сергей Ардаматский. Он был мелковат по сравнению с рослым Дмитрием, чернявый, подвижный, ловкий. Окончил после школы радиотехнический техникум, армию отслужил интеллигентно: по специальности. Готовился теперь в институт. А пока работал в автосервисе, куда устроил и Дмитрия.
После упомянутого совещания друзья пришли к единому мнению по поводу некоторых обстоятельств. Нам неизвестно, какие обстоятельства обсуждали молодые люди. Впрочем, Дмитрий раза два звонил капитану Маслаченко и тоже говорил с ним на разные темы. Некоторые разговоры по телефону относились к трагической смерти Всеволода Васильевича Слепакова. Дмитрий Ряузов уточнял место происходившей трагедии и спрашивал о событиях, предшествовавших гибели отца.
Капитан подробно рассказал обо всем, что знал, и прибавил к рассказанному свои сожаления в смысле невозможности доказать преступные действия консьержки Антонины Кульковой и жильца с одиннадцатого этажа Хлупина, роковым образом повлиявших на судьбу супругов Слепаковых. Маслаченко упомянул и о том, что медсестра, преднамеренно умертвившая с помощью укола жену Слепакова Зинаиду Гавриловну, застрелена при задержании капитаном Сидориным. Маслаченко не постеснялся изъявить в связи с этим удовлетворение. Он подчеркнул справедливость наказания для лиц, совершивших тяжкие преступления или создавших предпосылки для гибели невинных людей.
Дмитрий Ряузов охотно согласился с оперуполномоченным.
Тем временем консьержка Кулькова полностью восстановила поврежденное здоровье и снова занимала место в комнатке с застекленным квадратом для обозрения. Иногда она находилась на улице, при входной двери, следила, чтобы несовершеннолетние хулиганы не ломали домофон. При этом консьержка по-прежнему пестовала черного желтоглазого кота, норовившего от нее сбежать, или беседовала с пожилыми обитательницами подъезда. Бывало, что смотрела в конурке телевизор.
— Кто живет нынче в квартире Слепаковых, будь земля им пухом? — спрашивала Кулькову старушка с клюкой и неразлучным псом, пекинесом Прошкой, который во время беседы поднимал курносую морду и внимательно слушал их пересуды. Правда, в его узковатых, китайских глазках светилась мечта укусить наглого консьержкиного кота. Но он сдерживал себя во избежание наказаний со стороны хозяйки. А кроме того, опасался котовых когтей.
Проклятый брюнет действительно был зловещим животным и впрямь смахивал на ведьмино сопровождение. Спутник консьержки презрительно не замечал низенького пекинеса, лишь иногда встряхивал неодобрительно ухом, если тот позволял себе подлаивать пронзительным голосом.
— На ихнем месте теперь живут новые жильцы. Уж такие хорошие, красивые мужчины! Все как есть — бизнесмены, иностранцы, чтобы мне век воли не видать, — отвечала старушке с клюкой и пекинесом еще более заплывшая жирами за время лежания в больнице консьержка Тоня. Почему она употребила в конце своего высказывания лексику мест не столь отдаленных — осталось загадкой. Пока.
— Иностранцы? — уточнила старушка с клюкой. — Кавказской нации али узбеки?
— Да что ты, Анна Тихоновна, какое там! Мне наша председательница домового правления Гульнара Осиповна так прямо и выложила: они, говорит, есть прямые свиститы. Нет… трамсвиститы.
— И что же они теперь свистеть-то нарочно в Москву приехали?