— Я не лейтенант, ушла из полиции. Зарабатываю музыкой.
— Думаю, врешь. Но вообще узнать про это мне ничего не стоит. Брякну только по мобильнику куда надо. Проще пареной репы, как говорят. Пойдем, не то пожалеешь. Илляшевская баба свирепая. За ней столько всякого-разного, чего лучше не знать.
Рослый, широкоплечий Екумович в камуфляже и шнурованных ботинках взял сильной рукой Галю под локоть. Девушка не сопротивлялась. Они обошли кирпичное здание. Екумович открыл дверь и мягко втолкнул бывшую жену в комнату. Колени у нее подгибались, сердце дрожало.
Страх разоблачения совмещался в сознании Гали с каким-то полузабытым чувством, определяемым давними отношениями с этим человеком, ее первой любовью, первым мужчиной. От этого чувства лейтенант Михайлова испытывала почти непреодолимую болезненную слабость. Если бы не критическая острота обстоятельств, если бы не бескомпромиссная схватка с уголовным кланом, она, может быть, отдалась бы сильным рукам Екумовича, его грубым объятиям.
Странное существо женщина — казалось бы, главное для нее сейчас близящийся ужас допроса, избиения, пытки, смерть — все возможно (как опытный опер, Галя это знала). Но сладкая истома вместе с тревожным стуком сердца сковывала ее.
«Прочь панику, сопли, слюни, — решила наконец, стиснув зубы, лейтенант Михайлова. — Надругаются, истерзают, закопают в лесу. Это жестокий мерзавец, продажная шкура. Надо сосредоточиться, преодолеть препятствие любым способом, любой ценой. Я выполняю оперативное задание», — напомнила себе Галя.
В комнате охраны стоял кожаный протертый диван. В углу — холодильник. Стол, крытый клеенкой, на нем початая бутылка водки, стакан, тарелка с остатками еды. Шкаф с висячим замком. Пара стульев, вешалка. На ней модное мужское пальто, шарф, ондатровая шапка. На полу хрустит мусор.
— Как тебе нравится? — спросил Екумович. — По-моему, вполне подходяще для краткосрочного свидания. Личико у тебя унылое, но распутное, меня не обманешь.
— Перестань, — стараясь не реагировать на оскорбления, сказала Галя. — Говорят тебе: я ушла из полиции. Мама настояла. Чего там платят-то? А здесь Марина Петровна мне зарплату определила хорошую. И я еще играю в Салоне аргентинских танцев. Аккордеонисткой.
— Оттуда, значит, в аккордеоне дурь таскаешь?
— Какую «дурь»! При чем тут мой аккордеон? Я ничего не знаю.
— Так я тебе и поверил.
— Можешь не верить. Почему тут такой беспорядок? А где твой напарник?
— Тебе меня одного мало? Мой Кешка Зыков припрется только к середине этой бабьей бани. Жаль, ты будешь пиликать на эстраде, а то бы я тебя ему уступил.
— Ты пьян, Юра. Ну что ты несешь! — Галя быстро соображала: «Как выйти из безнадежного положения? Скоро здесь будут опера, мои боевые товарищи». Она нащупала в кармане куртки металлическую башенку французского спрея, подаренного Пигачевым.
Расстегнув на Гале куртку, бывший муж бесстыдно гладил и мял ее упругие выпуклости. Галя покраснела, отпрянула и застонала.
— Сними с меня аккордеон, — тяжело дыша, сказала она.
Екумович приблизил к ее глазам ухмыляющуюся физиономию, привлекающую многих женщин выражением откровенной напористости, бесконечной уверенности в себе. Плюс его бычья шея, могучие плечи и треугольником зауженная книзу фигура. Он освободил Галю от аккордеона. Снимая, смачно поцеловал колючими жадными губами. Замычал, пахнув перегаром, обхватил за талию. Прижал, полез под юбку, громко сопя. Водка и неистовая похоть победили его осторожный ум.
— Подожди, Юра, дай раздеться, — пробормотала Галя, словно изнывая от страсти. — А это куда?
— Что там?
— Очень ценный пакет. Пигачев велел передать прямо в руки Илляшевской. Там на тысячи баксов.
— Давай сюда. — Екумович взял полиэтиленовую сумку, наклонился, выбирая для нее место.
И тогда Галя ударила его острием металлического флакона в висок. Екумович охнул и зашатался. Галя ударила еще раз, так же точно и резко. И уже с отчаяньем в третий раз.
Екумович повалился на пол. Прохрипел что-то, бессильно уронил руку с пакетом. Слегка пошевелился. Потом уж лежал безмолвно и неподвижно. На виске, из-под лопнувшей кожи, проступила кровь, которая стала вытекать извилистой струйкой.
Галя прислонила пальцы к артерии на его горле. «Кажется, все», — подумала она. Постояла рядом минуту. Опять щупала пульс Екумовича. Просунув руки в ремни, взвалила на спину аккордеон. Застегнула куртку. Оправила «колоколец», убрала выбившиеся волосы. Бережно взяла пакет. Глубоко вздохнула и отворила дверь. Выглянула. На территории, окружавшей филиал, никого не наблюдалось.