До Москвы ехали молча. Илляшевская о чем-то думала. Дважды звонила по мобильнику, развалившись на заднем сиденье. Причем разговоры были малопонятны. «Верцель? Да, я. Как акции? Угу. Смотри не прошляпь. Гут, покупай, если так. Чуть что — сообщай. Видерзейн». Или: «Это я, Марина. Скоро будет. Долго хранить не могу. Теперь все изменилось. Найдем способ. В крайнем случае рискнем. Удачи. Пока».
За Садовым кольцом свернули в старинный переулок.
— Паркуйся, — сказала Илляшевская. — Жди.
На вылизанных «под Европу», прижавшихся боками особнячках вывески в готическом стиле: «Кайзер-банк», рядом ночной салон «Тюрингия» и отельчик с зеркальной дверью.
Равнодушно поглядывая, Дмитрий сидел на своем месте. Минут через сорок хозяйка «Золотой лилии» появилась локоть к локтю с высоким мужчиной ее возраста, одетого в великолепный костюм стального цвета, лиловую рубашку и серебристый галстук. Оба казались рассерженными до предела. Илляшевская раздувала ноздри, кусала толстую нижнюю губу. Джентльмен в стальном костюме грозно хмурился. Они говорили по-немецки, это Дмитрий определил. Разговор их воспринимался Ряузовым как серьезная ссора, хотя смысла он, конечно, не улавливал. Впрочем, «всюду деньги, деньги, деньги, всюду деньги, господа…». Что-то в этом духе, наверно.
В результате нервного разговора мужчина перешел на русский язык. «Маринхен, ты сука!» Потом он замахнулся на директрису.
— Идиот, думкопф! — завопила густым контральто Илляшевская, хватая обидчика за лацканы пиджака. Началась борьба, вначале происходившая на равных. Через минуту Ряузову показалось, что мужчина начинает одолевать.
Дмитрий выбрался из машины, подбежал к сражавшимся «партнерам» (как он уже в уме их назвал), вежливо отстранил Илляшевскую и четким свингом послал рассвирепевшего джентльмена в нокдаун. После чего взглянул на хозяйку:
— Добавить?
— Не надо, — сказала, тяжело дыша, Илляшевская. — Поехали.
Шатко опираясь на одно колено, мужчина безуспешно старался встать. В этот момент из зеркальных дверей выскочили два амбала с бычьими загривками, квадратными челюстями, белесыми бобриками. Оба в черном, в лакированных сапогах «наци».
— Гони! — приказала Марина Петровна, падая на сиденье рядом с Дмитрием.
Они помчались по довольно свободному переулку, избежав мщения телохранителей поверженного джентльмена.
— Будет погоня? — осведомился Дмитрий, соображая, что скандальная история просто так не кончится.
— Не исключено, хотя… вряд ли, — произнесла Илляшевская, оглядываясь на плачущее от сырости заднее стекло. — Для проверки сделай пару рывков. На Садовом кольце влейся в общий поток и жми к Павелецкому вокзалу. — Она выдержала паузу и неожиданно засмеялась. — Удар у тебя поставлен. Лихо ты отреагировал. Дима — профи.
— Ну, обучен все-таки. — Подавляя юношеское смущение, Дмитрий сделал непроницаемо-небрежный вид.
Илляшевская посмотрела на него сбоку зеленовато мерцающими глазами и воздержалась от дальнейших похвал.
— В Барыбино? — спросил Дмитрий, ощущая тайную гордость собой.
— Да. — Директриса, по-видимому, успокоилась, прокрутила мысленно диск насущных задач, попеняла себе за ссору с давним сподвижником своего разностороннего бизнеса — «Ладно, пойду на уступки», — и почему-то вернулась к молодецкому поведению Дмитрия, хотя это было лишь предлогом для ее загадочных дум. «Малыш прелесть», — невольно думала Илляшевская. Обычно, запросто вступая в деловые контакты с представителями противоположного пола, при возможности интимных контактов она испытывала врожденное отторжение. Впервые могучая женщина чувствовала нечто вроде симпатии к молодому мужчине. Симпатии не практической и не какой-нибудь умозрительной и общеморальной, а похожей на физическое влечение.
«Еще раз попробовать? Что, если все получится наилучшим образом и я почувствую эту сладкую слабость женщины? Почему бы нет? Мне сорок один год, я свежа и здорова, как скаковая кобылица. Он уже сложился — боец и личность. Немного смущается, но это понятно. Воспитан просто, чисто и жестко. Жизненный опыт его — война на фоне мятежного Кавказа. В юности даже от врагов легко воспринимаются обычаи, пристрастия, отношение к людям. И говорят, где-то написано: пик женской страсти в сорок пять, а мужской — в девятнадцать лет. Как раз те годы, которые выстроили бы наши с ним отношения». Может быть, именно так молча рассуждала Марина Петровна, посматривая на Дмитрия.