В “Силсилат ал-'арифин”, являющемся одним из благословенных сочинений [Мухаммада Кази], он написал: “Самое удивительное, что, несмотря на эти [наставления], мое намерение ехать в Хорасан не уменьшилось. Получив разрешение у его светлости Ишана ['Убайдаллаха], мы отправились в Хорасан. По дороге произошло одно событие, из-за которого совершенно невозможно было идти дальше. Мы вернулись и удостоились пребывания у Ишана. В течение долгого времени Мухаммад Кази заведовал личной кухней его светлости Ишана. От крайнего старания он служил ему так, что все продукты и все, что надо было [для приготовления пищи], он взвалил на себя и шел пешком у стремени Убежища руководства. Постепенно он добился большой близости к Ишану, и на высоких собраниях, имевших место у Ишана, все великие ученые видели эту близость, так как Ишан, в основном, обращался к Маулана. Во всех делах он полностью доверял ему. Благосклонность и различные проявления милости Ишана дошли до такой степени, что Маулана Мухаммад Кази стал предметом зависти великих ученых, приверженцев и старших сыновей его светлости Ишана. Это стало неприятно [Маулана Мухаммаду], и он решил отправиться в Хорасан с Маулана Мухаммад Амином, также мюридом его светлости Ишана. Они решили, что путь суфийского совершенствования в какой-то мере стал им известен благодаря его светлости Ишану. Среди людей ордена [накшбанди] бытует мнение, что воздух Хорасана дает половину того воспитания, которое может дать наставник, а другую его половину дает его честь Маулана 'Абдаррахман Джами. Итак, в Хорасане полностью завершается [познание] пути суфийского совершенствования. В “Силсилат ал-арифин”, в той части, где говорится о чудесах, совершенных его светлостью Ишаном, написано: “В те дни, когда желание отправиться в Хорасан еще было в моих мыслях, /137а/ я как-то пошел к его светлости Ишану. Он бросил на меня взгляд, несущий счастье, затем вторично посмотрел на меня и сказал: “Знаешь ли ты какая цель у проницательного взгляда?”
Я ответил: “Аллах знает лучше и его посланник”. Он сказал: “Я вижу во сне” — привычка его светлости Ишана была такова, что он свои откровения приписывал сновидениям — “что Маулана Мухаммад хочет построить дом в таком месте, которое нам не принадлежит, но и не вне нас, но этот дом не будет прочным”. Несмотря на это поездка в Хорасан состоялась; Маулана Мухаммад уехал в Хорасан без разрешения. Он оставался в Хорасане шесть месяцев и постоянно имел беседы с 'Абдаррахманом Джами. Однако желание служить его светлости Ишану настолько овладело им, что он вернулся обратно к нему. В “Силсилат ал-арифин” написано также: “Я прибыл к его светлости Ишану в Ташкент. Я решил, что остаток жизни я проведу, ухаживая за его лошадьми, помогая конюхам его светлости. Приняв такое решение, я пошел [на конюшню] и сидел в уголке, когда пришел один человек и позвал меня: “Ишан вызывает тебя”. Я был близок к потере сознания. Его светлость поздоровался со мной и встретил меня таким образом, как-будто с мсей стороны не было совершено никакого недостойного поступка, а наоборот, как будто я оказал ему похвальные услуги. И он больше прежнего удостаивал меня разными милостями своей благородной натуры. Несмотря на это, лоб мой покрывался потом стыда, и [после этого] я всегда ходил стороной и не мог /137б/ без страха лицом к лицу встретиться с Ишаном. В то время, когда язык Ишана, глаголящий истины, излагал познания [тариката], его светлый ум пожелал, чтобы я приобщился к счастью его досточтимых изречений, и он спросил: “Где Маулана Мухаммад?” Присутствующие в собрании, а может быть и друзья, доложили: “Он постоянно пребывает снаружи, и когда мы уговариваем его участвовать в собрании, он говорит: “Из-за того, что я совершил, как могу я считать себя достойным того счастья, чтобы осмелиться постоянно присутствовать в благородном собрании у Ишана? Разве недостаточно для меня того счастья, что я нахожусь вблизи его и вижу его лик издали?” И он проливает капли дождя из облака стыда и печали”. Его светлость Ишан промолвил: “Идите, скажите ему, что мы хотим, чтобы он, как прежде, всегда находился при нас. Если с его стороны что-либо совершено, то мы простили его, а если вина совершена нами, то он также пусть простит нас и придет”. Когда в настойчивости милость Ишана достигла этой степени, я приступил к служению у его порога, где обитают ангелы, с большим усердием, чем прежде, и то море великодушия также оказало мне такое благодеяние, которое я никогда себе не представлял. Однажды [Ишан] сказал: <Обычай великодушных людей таков, что провинившихся людей они не заставляют извиняться”. И действительно, с этим ничтожным Ишан так и поступил, <да воздаст ему Аллах добром>. Однако его светлость Ишан ногу наставления на истинный путь /138а/ держал на ступеньке жизни, а его честь Маулана [Мухаммад Кази], кладя голову преданности на ту ступеньку, находился на самых высоких ступенях близости [к Ишану].