— Мои бабушка и мать, они были так не похожи на остальных женщин в семье. Такие же высокие, крепкого сложения, как и вы, и столь же красивые.
Оливия пробормотала что-то неразборчивое и подумала про себя, не означает ли выражение «крепкого сложения» просто «толстые». Хотя женщины на портретах не выглядели толстыми, скорее, просто крупными. Она украдкой оглядела себя и отчаянно покраснела, когда мистер Ван дер Эйслер сказал:
— Нет, Оливия, я не хотел сказать «толстые». Вам нечего бояться, у вас прекрасная фигура.
Она не смотрела на него. Разговор, без сомнения, вышел далеко за рамки намеченной ею ничего не значащей дружеской беседы. Стараясь сохранять невозмутимость, хотя ее лицо горевало, она произнесла:
— У вас очень милые предки.
— Вам надо бы увидеть голландскую линию. У меня всегда было такое впечатление, что они полжизни проводили, позируя художникам.
— Они тоже были врачами?
— Почти все.
Оливия наконец-то подняла на него глаза.
— Имея таких предков, невозможно не быть умным.
На мгновение его тяжелые веки приподнялись, показав синеву глаз.
— Вы прекрасно все поняли, Оливия. Разумеется, я приложил все усилия, чтобы продолжить семейные традиции. — Он оглянулся на вошедшую в комнату Бекки.
— Этот противный Берти опять залез на ваш стол, ему тоже пора обедать. Если вы уже выпили, то я подам суп, мистер Хасо.
Дверь в столовую находилась в другом конце холла. Комната была не очень велика, с круглым столом из красного дерева, окруженным стульями с плетеными спинками, рядом с которыми находились столик с массивной утварью из серебра и камин времен Регентства, на полке которого стояли часы. На окнах висели тяжелые бархатные шторы фиолетового цвета, а пол был паркетным и хорошо натертым. В такой комнате приятно есть, подумала Оливия, принимая предложенную ей Бекки тарелку супа. Суп был хорош, как, впрочем, и последовавшие за ним бараньи котлеты с молодым картофелем, горошком и морковью. Поданные на десерт бисквиты со взбитыми сливками были вообще выше всяких похвал. Имеющая хороший аппетит и никогда не скрывающая этого, Оливия съела все до последнего кусочка.
Когда они вернулись в гостиную, чтобы выпить кофе, она смогла осмотреть ее более внимательно. Цветовая гамма здесь была более разнообразна: ковер, покрывающий паркетный пол, выткан в приглушенных сине-зелено-розовых тонах, длинные занавеси по обеим сторонам окон — из старинной светло-розовой парчи, а обивка кресел выдержана в тонах ковра. Стоящая вокруг мебель изготовлена из тиса и яблони, особенно выделялся шкаф из гнутого дерева с замысловатой инкрустацией.
— У вас, конечно, есть и кабинет, — подумала вслух Оливия.
— Разумеется, а кроме того, еще одна небольшая комната. Я ее не использую, но Бекки говорила, что это была любимая комната бабушки, там она вязала, читала и занималась своими делами. Вообще квартира довольно велика, у Бекки свои комнаты, кроме того — еще три спальни и ванные комнаты, не говоря уже о кухне.
— А вашей бабушке нравилось жить в Голландии?
— Без сомнения. Видите ли, они с дедушкой были очень привязаны друг к другу, и она, если бы это понадобилось, жила даже в пустыне, лишь бы быть рядом с ним. Хотя, конечно, они часто приезжали сюда и привозили с собой детей, а потом и внуков.
Он посмотрел на ее вспыхнувшее интересом красивое лицо и удивился про себя, зачем рассказывает ей все это. Должно быть, эта мысль отразилась на его обычно невозмутимом лице, потому что Оливия вдруг сказала тоном вежливого гостя:
— Как это интересно. Я имею в виду иметь родиной две страны. — Она поставила чашку. — У вас, вероятно, есть дела. Большое спасибо за прекрасный обед и за то, что согласились привезти меня обратно. Мне пора идти.
Он не возразил, и, попрощавшись с Бекки, Оливия последовала вслед за ним к машине, которая отвезла ее на Сильвестер Креснт, выглядевший со своими закрытыми дверями и зашторенными окнами крайне неприветливо. Возле самого дома Оливия спросила, ожидая отказа: