Гарри хмурится: о такой интерпретации он не задумывался, и она, несомненно, не лишена смысла. Немного помолчав, он решается спросить:
— А во что превращается ваш боггарт?
Он не надеется услышать ответ, однако после короткой паузы Риддл произносит:
— Я не знаю. Много лет назад, в школе, боггарт превращался в моё мёртвое тело на полу. С тех пор я старался не встречаться с этим существом.
— Вы думаете, сейчас что-то изменилось? — осторожно спрашивает Гарри.
— Всё меняется, — Риддл легко улыбается.
— И вы не хотите узнать, чего боитесь?
— Зачем? — в голосе Риддла появляются холодные нотки. — Зачем знать о собственном страхе?
— Чтобы знать свои слабые места.
— Не путай, Гарри. Слабые места — наши недостатки, а страх — лишь отражение наших эмоций. Зная, чего боишься больше всего на свете, ты не избежишь этого.
— Но ты будешь к этому готов.
— Как я сказал тебе только что, страх — это эмоция. А эмоции нельзя контролировать, к ним нельзя быть готовым. Возьмём, к примеру, тебя. Когда-то, насколько мне известно, ты бился с целой стаей дементоров. Скажи, легче тебе было от осознания того, что перед тобой твой самый главный страх?
— Пожалуй, нет, — задумавшись, отвечает Гарри.
— Тогда какой смысл? Это всё равно что знать время и место собственной смерти. После встречи с боггартом ты начинаешь бояться не того, что он тебе показал и даже не самого страха, а ожидания этого страха. Разве нет?
Гарри усмехается, качая головой, и с улыбкой признаёт:
— В таком случае, моя философия трещит по швам.
— У тебя просто не было времени, чтобы подумать о таких незначительных на фоне событий последних лет вещах. Ты перестал быть доверчивым к людям, однако по-прежнему доверяешь их суждениям.
Чтобы задать следующий вопрос, Гарри даже наклоняется в кресле и зачем-то понижает голос, хотя их никто не слышит.
— А если я доверяю вашим, потому что они кажутся мне разумными и логичными?
Губы Риддла трогает странная тёплая улыбка, а в глазах появляется живой блеск. Однако отвечает он очень серьёзно:
— Если это правда, мне приятно, хотя мне бы не хотелось навязывать тебе своё мнение.
В груди отчего-то поселяется слабое волнующее трепыхание, губы раскрываются сами собой, и с них срываются лишь два еле слышных слова:
— Это правда.
Риддл смотрит бесконечно долго и очень внимательно, словно старается разглядеть что-то на лице Гарри. Он собирается ответить, но тут его внимание привлекает движение сбоку от кресла, и он протягивает руку вниз. Только сейчас Гарри понимает, кого гладил Риддл. Огромная змея, которую он столько раз видел в своих кошмарах, поднимается по ноге хозяина, извиваясь и тихо шипя. Добравшись до верха, она устраивается на спинке кресла, свесив голову и, кажется, с интересом разглядывая Гарри.
— Нагайна… — бормочет он, завороженно глядя в ярко-жёлтые с узкими чёрными щелями глаза. — Как она к вам попала?
— Спроси у неё сам, — усмехается Риддл.
Поначалу Гарри тоже улыбается, но потом соображает, что предложение Риддла вполне серьёзно. Отчего-то накатывает дикое смущение. Конечно, он и раньше говорил со змеями, но только рядом не было человека, который бы понимал их разговор. Чувствуя себя как на экзамене по иностранному языку и с трудом преодолевая неловкость, Гарри наклоняется к змее и как можно чётче спрашивает:
— Откуда ты?
Несколько секунд змея никак не реагирует, и Гарри думает, что она его не поняла, но затем Нагайна чуть склоняет голову и тихо шипит в ответ:
— Лессс…
— Нашёл её на втором курсе в Запретном лесу, — поясняет Риддл.
— Не знал, что у нас водятся такие змеи.
— А я не знал, что у нас водятся акромантулы.
Гарри не успевает ничего сказать в ответ, потому что к ним торопливо приближается Нотт и, низко склонившись перед Риддлом, пересекает заглушающий барьер.
— Милорд, прошу вас. Министр на каминной связи.
Риддл устало морщится, кивает и встаёт из кресла.