Марк вдруг обрывает себя на полуслове, и его лицо резко меняется. Он наклоняется к Гарри ближе и странно усмехается:
— Надо же. Опять я прав. Тут всё сложнее, верно?
— Что? — Гарри часто моргает, выходя из глухого оцепенения.
— В тебе ещё осталось что-то человеческое, если мои слова до тебя долетают.
Гарри хмурится, не сразу понимая, что его глаза блестят от слёз. Сглотнув, он на несколько секунд зажмуривается.
— Да, ты прав. Я не играю — всё сложнее, — отрывисто говорит он, слыша, как голос подрагивает.
— Ты изменился, Гарри. Вначале ты был другим.
— Каким? Тихим, забитым?
— Нет. Ты был… живым. Не таким, знаешь, сдержанным, вдумчивым. И тогда с тобой было весело и интересно.
— Я слишком долго прообщался со слизеринцами, — пытается пошутить Гарри, но Марк остаётся серьёзным.
— Нет, ты слишком много общался с Лордом. Постепенно ты становишься такой же бездушной скотиной, как и он.
— Я не такой, как он!
— Ну, пока ещё нет. Между вами всё ещё есть одно отличие: он делает или говорит что-то, совершенно не думая о других. А ты тоже так делаешь, но потом тебя мучает совесть. Хороший признак того, что у тебя, в отличие от него, по-прежнему есть душа.
— Марк…
— Ой, не надо, ладно? Это тебе просто взгляд со стороны.
— Отлично же я, получается, выгляжу со стороны, если ты сравниваешь меня с ним.
— Говорю, что вижу, — Марк пожимает плечами и собирается уходить, но Гарри хватает его за предплечье.
— Постой. Прости, что я сорвался — этого больше не повториться. Что бы ты теперь обо мне ни думал, ты мой друг. Правда. Но в то же время мне тяжело назвать другом того, кому я не могу полностью доверять. Вернее, не доверять, а… — Гарри прикрывает глаза и тяжело вздыхает, готовясь озвучить следующую фразу. — Я доверяю тебе, но не могу открыться полностью. И это меня гложет.
— Открыться? — фыркает Марк. — Слушай, Гарри, мы с тобой не две девчонки-четверокурсницы, которые открываются друг перед другом, долгими вечерами рассказывая, у кого с кем был первый поцелуй. У всех есть секреты. Хранить что-то в себе — не значит врать или не доверять. Я с самого начала сказал, что меня не волнуют твои грязные тайны, и думал, что ясно дал понять: раз уж нам придётся проводить немало времени вместе, мы можем забыть про школу, про последние два года и начать всё с чистого листа. И ты не будешь нашим врагом — Гарри Поттером, будешь просто Гарри. А я не буду сыном Пожирателя смерти, буду просто Марком. Это же так просто.
— Просто, — понуро кивает Гарри. — Но до этого в моей жизни это было совсем по-другому.
— Ну, а со мной будет так, — усмехается Марк и снова порывается уйти, но Гарри не может закончить разговор вот так. Он обходит его спереди и протягивает руку.
— Эй, Марк, а у тебя ещё чистые листы остались?
Марк крепко пожимает протянутую ладонь, довольно улыбаясь.
— Для тебя найдём, эфенди, — он хлопает Гарри по плечу, и они возвращаются в зал, чтобы закончить прерванный обед.
***
До самого конца дня Гарри только и занят тем, что старается подавить засевший в животе сгусток паники. Он старается выглядеть беззаботным, болтает со слизеринцами, шутит, но никто, пожалуй, кроме Марка, даже не догадывается, чего ему стоит прятать рвущиеся наружу эмоции. На деле он чувствует себя подвешенным на тонкой верёвке над пропастью. Малейшее дуновение ветра — и она порвётся. Он оборачивается на любой голос или резкий звук, не зная, чего страшится больше: последствий своей выходки в зале или того, что решат делать с Гермионой.