— Ну? — прерывает молчание Драко, делая несколько больших глотков. — Тебя интересует что-то ещё?
— Пока нет, — отвечает Гарри и с улыбкой добавляет: — Видишь, Малфой, можешь ведь общаться нормально, когда захочешь.
— Не обольщайся, Поттер. Я бы не стал здесь распинаться, если бы...
— Если бы у меня не было возможности спасти твою задницу, — усмехается он, но Драко вдруг резко ставит бокал на стол, и его лицо быстро меняется.
— Что ты сказал?! — почти шипит он, и Гарри с удивлением замечает, как на его лбу появляется глубокая болезненная складка, а губы подрагивают от ярости.
— Я... Я ничего не... — бормочет он в замешательстве. — Я лишь хотел сказать, что у меня есть маленький, но шанс спасти твою шкуру. Если тебе больше нравится эта формулировка.
Драко вздыхает и, заметно расслабившись, поправляет чёлку и отпивает ещё вина. Взгляд Гарри скользит по опущенным плечам, его вялым рукам и останавливается на ополовиненной бутылке.
— Что-то отмечаешь? — машинально спрашивает он, чтобы замять странную и неловкую сцену.
— Поминаю, вообще-то.
— Что случилось? — быстро говорит Гарри, не надеясь получить нормальный ответ.
Малфой, однако, осушает второй бокал, ставит его на стол и негромко произносит:
— Сегодня утром погибла моя родственница. Дочь предательницы крови, конечно, но всё равно. Я думал, ты знаешь.
— Что?.. — начинает Гарри и осекается.
— Эйвери убил Нимфадору Тонкс.
Глава 12. Сам по себе
Полночи Гарри не может сомкнуть глаз, ворочаясь на сбитых жарких простынях. Мысли гудят в голове, как стая надоедливых пчёл. Тонкс мертва. Вот в кого попало заклятие Эйвери. Ублюдка Эйвери, мерзкого Пожирателя Эйвери, которому нет дела до чужих жизней! В памяти сами собой вспыхивают болезненные воспоминания о первом дне в поместье, проведённом в подземельях, и Гарри яростно сжимает кулаки, комкая край одеяла. Придёт время, и он за всё отомстит! И Риддлу, и Эйвери, и всем остальным уродам, которых он вынужден видеть каждый день.
Тонкс. Нимфадора Тонкс. Всегда весёлая, задорная и неунывающая, способная одной фразой стереть с лиц подпольщиков угрюмые гримасы. Которая с первого дня их знакомства относилась к нему как к равному, а не как к несмышлёному ребёнку. Которая с радостью согласилась сделать его крёстным их с Ремусом сына. И теперь её больше нет. Теперь Люпин и Тедди остались одни. Гарри зажмуривается, чувствуя, как жжёт под веками, а сердце тяжелеет от боли и бессильной злобы. Он уже представляет, как Рон и Кингсли, вернувшись в штаб, хмуро качают головами — и всем без лишних слов всё становится понятно. Представляет плачущую Гермиону и побледневшего Люпина. Гарри рычит и бьёт кулаком подушку, словно это может прогнать болезненные картинки, встающие перед глазами. Ну ничего. Он отомстит. За всё отомстит.
Как ни странно, именно эта мысль успокаивает и позволяет забыться под утро недолгим тревожным сном.
***
Утром Гарри чувствует себя уставшим и вымотанным. За окном так хмуро и пасмурно, что в комнате стоят неприятные тревожные сумерки. Он тяжёло поднимается с постели, потягивается и плетётся в душ и там долго без движения стоит под тёплыми струями, слепо уставившись в одну точку. Ещё вчера днём всё казалось, по крайней мере, терпимым. Но слова Драко будто обухом ударили по голове, заставив очнуться от дурацкого сна. Нет, жизнь в поместье больше не кажется ему ни нормальной, ни терпимой. Теперь всё будет по-другому. С этого дня, глядя на лица Пожирателей, он уже ни на минуту не сможет забыть, что это за выродки. И, уж конечно, теперь он ни за что не забудет о главном выродке. Он не купится на слащавые улыбки, обманчивое расположение и дорогой коньяк. Как бы теперь ни выглядел Риддл, за красивым молодым лицом скрывается настоящее чудовище. Волдеморт.
Гарри выключает воду, вяло обтирается полотенцем и идёт в спальню, чтобы одеться. Но, распахнув дверцы шкафа, застывает на месте. Со вчерашнего утра в его гардеробе произошли значительные изменения. Кроме зелёных рубашек здесь теперь висят и красные, точь-в-точь такого же оттенка, как фон гриффиндорского герба. Гарри горько усмехается и кривит губы. Появись у него новые рубашки несколько дней назад, он, пожалуй, был бы счастлив, насколько вообще можно быть счастливым в этом чёртовом месте. Он берёт одну из них и накидывает на плечи, но, бросив взгляд в зеркало, ловит себя на мысли, что за эти полторы недели уже так привык к благородному зелёному цвету, что теперь в кричащем красном будет чувствовать себя неуютно. Тяжело вздохнув, он возвращает рубашку на место и берёт с вешалки привычную, зелёную.