Призна́юсь, что не всё, вам сообщённое, служанка рассказала. Заинтригованный её апосьопе́зами, я съездил сам на место злодеянья и повидал старуху-мойру унаэттрину, дороднотелую дочурку с кованым кольцом ключей на торсе и ударом полуразбитую жену ночного сторожа, в которой не узнаешь ту, которая, трактирщик indiciis, всей говорила челяди: «дети мои». Тебе, bello Toscano, я предлагаю подготовить через час для нашей диспутации минут на десять dictio на тему: «Кого судьба больнее наказует: того, кто силится из-под её ударов вывернуться и под них подставить ближнего иль на того она ярится, кто шествует без трепета, без ропота навстречь её бича окровавленного?». А ты же, друг невенценосный, порассуждай в стихах (ну или на худой конец – хотя бы в виршах) о следующем: «А есть ли счастие помимо власти?».
*
Отец не любит обобщений, но наблюдения застольные его (когда спина ещё пряма, но взгляд уж соловеет) дороже многих рассуждений, что хором повторяем за индуктором мы здесь. Вот два, вдруг вспомнившихся, на тему близкую ему: «Друзья берут бутыль за горлышко, враги – за донышко». «Друзья – стакан подставят, а враги хотят, чтоб ты подставил свой».
*
«Прощай, мой принц. Мне батя пишет ехать к галлам то́тчас, Лабу на Секвану променяв. Он уверяет, при дворе набухла, вздёрнувшись (и вздёрнув швы и вши под гульфиком), потребность в тёрке с петухами датыми и с их хохлатками податливыми. Отец мой не способен, как известно, слова молвить в простоте и даже глазом целясь главным сквозь очко донжоново в волну слепую, всё выгоды взыскует. И лишь одно во всей его эпистоле с quadratus littera словечко – дядюшка твой милый. Понял я, что это Он ему велел нас разлучить. Ты спишь. Твой сон – единственная одержимость для меня. То цокая, то шлёпая по мостовой под ежедневный твой рассказ о еженощных сновидениях, всё думал я: кто из нас болен отторженьем жженья жизни? Ты в снах Софоклу анус розой подтираешь, а я же жонку нашего привратника безрукого держу зубами за слоновьи мочки. Прощай, мой эльф, мой сильф, мой демон, что улиткою ползёт по прегрешеньям ближнего и печень, выев сердце, прилетает доклевать у Прометея-парвеню. И если навсегда – то будь здоров».
*
И было у мельника (которому по осени все свозят на помол зерно и круглый год, тишком – проросшее нежданно иль некстати мужское семя) три дочери. Старшая (по дядиной разведке – с шестипалыми ногами) грозна и неприступна. Отец – спец по фортификациям и сока забродившего попить порой большой охотник. Её сосуд он распечатал, вкравшись в воротá по позвоночному апрошу. Средняя – что любит украшенья и смеётся и молчит некстати, а под платьем, если верить белошвейке нашей, прячет юркий хвостик – досталась дяде, собирателю диковин, и никакие атавизмы не сдержали его проникновения в твердыню чёрным ходом. А младшая, что на леттрину в инкунабуле, мной в дар ей привезённой, на гореносную комету и петуха на курице взирает одинаково серьёзно, предназначалась мне (у ней по слухам зубы мудрости такие, что, чихнувши, откусила палец сорванцу, который в детстве спящей для проверки в рот полез). Всю ночь мы с ней в постели перевод её из Павла про любовь проразбирали, а надев штаны (поскольку лядвия замёрзли), её я попросил (уже и руку по привычке царской протянув): Позволь дотронуться твоей щеки. Она заплакала, а я так и не докоснулся. И с петушиным первым криком обратился в замок отчий. Кобылка папина любимая росу сбивала, и она, как жемчуг, падала, хотя дорога торная была уже суха. Подковы цокали по ка́мням и высекали бриллианты искр. Но солнце выше подняло́сь, затмив сиянье и сверканье. Так эрстезоммерфериен мои закончились.