*
Не окончанье жизни старость – предуготовленье смерти. Как трупу суждено в зависимости от могилы и сезона ссохнуться иль сгнить, так и старик ведо́м одной из этих тропок расходящихся: он сохнет, съёживаясь на костях – как дядя мой, иль киснет, протухая заживо с утробой дряблой, как дружка папаша. Но вот загадка: мой отец, что старше их обоих, опровергает это наблюденье: он – волчий клык, кабанье раздвоённое копыто, крыла орла размах могучий. Он столько крови пролил, что и сам подобен стал мечу, в котором крови нет. И жизни нет. А значит, видимо – не будет смерти здесь в её привычном смысле.
*
Бретёр игру французскую нам предложил: ты смотришь на joueurs, они же – на тебя и мысли угадать твои дерзают, записки написав. И начали с меня: «Все мне завидуют!» – Мой брат, так ты считаешь. Вторая: «Все меня боятся». Я: «Бретёр, ты так считаешь». И тут вдруг вскинулся наш викинг италийский: «Ты третью можешь не читать, чтоб, как у самоедов не преобразиться в попугая». Ехидный (и ревнивый) мой дружок: «У самоедов лишь в рогатого оленя грозит реинкарнироваться, что только катышки свои бросает в тундре, а остальное (кровь, кишки, рога и шкуру даже) хозяева пускают в дело. Читай, мой принц. Ты, как всегда, не только козыри ссосал из всей колоды, но и шаха, как твой слуга всё повторяет, тебя не забывает никогда». Я: «Боюсь, что перепил, и меня му́тит с непривычки». Мой закадычный куртизан (рванув клочок из-под моей руки читает): «Меня все те, кого люблю я, любят». Я: Но ты, мой друг, так не считаешь (блюю на деревянные туфли служанки, принесшей ещё по кружке. Но она привычно отскакивает в сторону).
*
Байи Дурдана, однокашник по Сорбонне дядин, гостил у нас. Братья́ разбились в блин: пир встречный дядя задал, а отец – прощальный. Всё было: бденья в вифлио́теке. Круженье в танцах до утра на матушкиной половине. Этнографический вояж в Ливонию к сильфидам тамошним, специалисткам в массаже́ всем телом. И там же после бани мы отметили шестнадцатый мой dies natalis. Дриады после массажа растаяли, а разговор зашёл «про баб». Отец и дядя никогда при мне об этом не рядили. По одиночке же любили предаваться диссертациям. У бати всё съезжало на собачьи случки, а дядя словно капли или камни слово уроняет, как роман испанский иль французский вслух читает. Отец был верен сам себе и с Бахусом пошёл к Морфею. А дядя и байи заспорили, доступно ль женскому уму искусство спора. Дядя утверждал, что существам, уста имеющим со всех сторон, отверсто знанье заповедованное мужчинам, и потому доить их надо, давить, как угри отрока, как соки тайных откровений. Байи ж стенал, что мать, сестра, жена, сестра жены, две дочери, как крысу канцелярскую, его загнали, и рот он дома открывает только чтоб зевнуть тайком на их домашних представленьях про пастушек в жемчугах. Но возмущает, мол, его всего пренаипаче их неспособность ни выслушать и ни дослушать хоть до точки что-либо, их вызывающее несогласье. Но со времён известно Демосфена, что возражать, не дав закончить изложение – недопустимо. И вот под храп отца вздремнул и дядя, я же вдруг заговорил, доев все сладости: с познанья древа прадед наш отведал лишь, а Ева съела плод до косточки, и знают дочери её, что ждать не надо выхода всей рати, и бьют они, не медля и не целясь, как тать в полунощном лесу. К тому же замечал я по кухарке и по матери, что если что-то не позволит сразу вперекор сказать, и слово жаркое в котле из медной брани на осаждающего опрокинуть, то что-то новое их отвлекает и увлекает прочь от жажды свары. Они и сами это знают и потому перечат сразу, не дождавшись consequentes. Впервые дядя на меня тогда внимательно взглянул и из своих запасов подарил таблички грифельные эти.
*
Зачем у нас все двери и ворота так скрипят нещадно? – Любой правитель стерпит этот звук извечный (напоминающий всем нам, как дядя твой мне рассказал, о скрипе внешних врат эдемских, что за Адамом простодушным затворились), но лишь бы быть уверенным, что те врата врага ославят, и в минуту нужную разбудят скрипом мерзостно-натужными и стражников и сторожимого. – А что же матушкины двери пла́вны и бесшумны? – Не терпит мать твоя три вещи: крыс заковёрных, пьяного меня и звук железа по железу трущего.
*
Сдувая пену с пива Каспара, всегда я думал почему-то: А волны наши побелей и круче. Слоняюсь по темнице новобрачной, и в бойнице каждой – хлопья белые и ледяные, а в башке: А пиво Каспара вздымается, как сдоба тёплая грудей его любимой внучки, а не как рвота винная и судорожная в пустом желудке. И вспомнил отчего-то, как лет пять назад вот так же я не мог глаза отвесть от мириадов пузырьков, всплывающих из бездны чёрной моря лишь для того, чтоб лопнуть на скалу наткнувшись, и ногу уж чрез стену перекинул, чтоб поскорее стать одним из них. Но матушка к обеду позвала. Потом с прецептором до ночи разговор Тезея с батюшкой покойным сочиняли. Я был Эгеем быстроверным, он – Тезеем легкомысленным. В том диалоге, помнится, мне и́нципит уда́лся, прецептору же – эксплици́т. Пойти порыться в ящике. Быть может крысам нашим искушённым он пришёлся не по вкусу?