Маленький, старый, лысый, волосню на затылке отрастил… Тьфу. Майор, конечно, ничего не сказал, отнес только в благодарность две буханки хлеба и чекушку спирта поэту. А сам подумал, что теперь узника надо кончать. Ведь если Нина, не дай Бог, узнает, что поэму ей написал не он сам… Разговаривать не захочет. Елозить на молчащей Нине майор не желал. Он хотел любви и взаимности. Если Нина уступит его притязаниям, он ее даже надзирательницей в женской части лагеря сделает, обещал майор. Нина лишь смеялась, да розовый язычок скользил между сахарных зубок… Глядя на них, сорокалетний майор терял голову под фуражкой, пошитой под СС-овскую. А Нина была переменчива, как молдавское Солнце. Бывало, обидится, отвернется, ноги раздвинет — бери, мол, — и лежит, посапывая равнодушно. У Майора в такие минуты слезы из глаз текли от обиды и унижения. И ведь ничего поделать не мог! Сердце, оно не зек, его ничем не смиришь, — записал в блокнотик Майор умную мысль. Таких блокнотиков у него было уже двадцать, все заполненные его, Майора, афоризмами. Плешка льстил себе надеждой, что как–нибудь издаст это за государственный счет, и его бюст установят на аллее молдавских классиков в центре Кишинева. Правда, говорили, что аллею эту давно сожгли, а бюсты классиков разбили… Что творится со страной, подумал Плешка. Морок, видение. Словно вздыбившиеся полы, на которых танцуют надзиратели…
… крестьянин Тудор Попушой со стоном последним усилием попробовал было сделать вдох, да не смог. Посинел, хрустнуло у него что–то в груди, и отошел в мир иной Тудор Попушой. Следующим умер сельский пастушонок Витька Степанюк. За ним отошел ткач Валерка Лазар, потом, словно домино, один за другим ушли, улетели душеньки менялы Алика Ридмана, кузнеца Марио Ткачукелло — сына итальянца и молдаванки, — и юродивый Юрка Рошко. Умирали они тяжко, выпуская кровавые да сопливые пузыри, и последние минуты их были похожи на адские — как, по крайней мере, живописал адские муки сельский священник–горбун, отец Николае Мариан. Тот, впрочем, тоже умирал вместе с крестьянами, потому что налетчики и его не пощадили. Авторитет попов в Молдавии, разоренной беспорядками и голодом, стремительно падал…
Да будут прокляты антихристы бесовские, яко убоише пляшу… — прохрипел на прощание отец Мариан, изверг воздух изо всех своих отверстий разом и умер.
Аминь, — прошептало несколько крестьян и отошли в мир иной вслед за сельским священником.
Крестьяне кучно лежали под досками, настеленными прямо на людей. На этих самых досках и танцевали надзиратели лагеря, на радость заместителю коменданта Майору Плешке. Тот сам распорядился провести такую экзекуцию непокорных селян, которые пытались сопротивляться экспроприации скота.
Вам, скоты, дорог ваш скот? — сказал майор Плешка, решив каламбурить.
Значит и помрете вы, скоты, как натуральные скоты! — воскликнул он.
После чего записал изречение в тот блокнотик, где следовало оставлять веселые афоризмы, и приказал предать мученической смерти сто пятьдесят человек. Детей и баб села Плешка пощадил, велел выгнать в лес, а дома и посевы сжечь. За доброту деревенские бабы целовали ему руки и благодарили. Майор смущался и говорил, что оно того не стоит. Мужчин же, связав, бросили на пол, покрыли досками, и стали пировать.
Ох, тяжко мне, тяжко, — прохрипел кузнец Рошка, и алая кровь потекла по его черной бороде.
Терпи, друг, — прохрипел в ответ местный вор Танасе, на котором сверху кто–то подпрыгнул особенно яростно, после чего ребра вора хрустнули и он помер.
Скорей бы смерть, — прошептал бывший сельский учитель, а в новые времена изгонятель духов с лицензией министерства просвещения, Ондреевске.
Если бы… танцевали… вальс… было бы легче, — добавил он.
После чего также изошел. К концу праздника под досками не раздавалось ни единого вдоха. Персонал лагеря, живущий в постоянном страхе партизанских нападений деревенщины, отчаявшейся с голодухи, никакой жалости к жертвам не испытывал. В конце концов, на то ведь он и рынок, чтобы выживали в нем сильнейшие. А Молдавия — рыночная страна, как объяснил им лектор по политэкономии для персонала концлагерей развивающихся рыночных стран, присланный в Касауцы из Словении. Рыночная и европейская. Ну, с некоторыми своеобразными традициями. Правда, казнь под досками на пиру в них не входила. Это была находка Майора Плешки. Дело в том, что когда–то в Кишиневе, во времена Пятого национал–освободительного погрома, он наткнулся на библиотеку, оставшуюся после повешенных жидков. Там было несколько десятков томов «Мировой истории». По какому–то наитию Плешка выбрал всего один — чтоб по дороге в лагерь не скучать — пятый. Это была «Всемирная история: Средневековье». Там–то, в главе про битву на Калке, майор Плешка и вычитал про такой экзотический способ расправляться с поверженными противниками. Так что каламбур Плешки действительности не соответствовал.