Молдавские крестьяне погибали не как скоты, а как русские князья.
Гойда, гойда! — веселились надзиратели.
… Майор ощупал в кармане пару листков поэмы, переписанных им собственноручно и велел принести еще вина. В это время к столу тенью скользнул посыльный.
Телеграмма, батюшка, — сказал он на ухо заместителю коменданта.
Майор поправил пыжиковую шапку, которую одевал на такие пиры, чтобы более полно чувствовать себя Иваном Грозным. Собственно, в фильме про Грозного он такие пиры и увидел, и загорелся… Кино также подтверждало его самые худшие опасения относительно того, что кризис цивилизации коснулся не только Молдавии.
Эвон, даже в России, с их миллионами от нефти да газа сейчас черно–белое кино снимают, и пленка какая плохая! — говорил майор знакомым.
Один, правда, все твердил, что это чересчур жестокие забавы, но Майор был тверд. Не заставлять же надзирателей танцевать в балерунских штанах в обтяжку с накрашенными губами, словно гомосеков каких, — как он, Майор, видел еще в одном фильме про концлагерь! Плешка почесал голову. В шапке было жарко, но статус обязывал. Так что Майор, обливаясь потом, взял телеграмму, и прочел:
«Сегодня же поджарьте рыбу и подайте с мамалыгой к столу горячими. В благодарность за это позволяем вам стать шеф–поваром. Прежнего шеф–повара пошлите чистить картошку. Как доказательство того, что вы пожарили рыбу, голову и кости пришлите в публичный дом».
Быстро дешифровав телеграмму, трусоватый Плешка почувствовал облегчение. Ему разрешено возглавить лагерь, а Филата разжаловать в надзиратели. При условии, что он казнит Серафима Ботезату и пошлет его голову в Кишинев. Плешка поджал губы. Серафим оказался вполне интересным собеседником, и его было даже жалко. Конечно, идеи его бредовые, но правильно ли убивать за это… Спасти дурачка? Но стоит ли это место коменданта лагеря? Ведь став комендантом, он будет всемогущ и осыпет Нину тем, чего она и заслуживает. Оденет не хуже какой–нибудь проститутки в Стамбуле! Черт с ним, с Серафимом, подумал Плешка. Тем более, что и надзиратели глядят все жесточее да озорнее. Надо, надо дать ребятушкам кровушки, подумал Плешка. Встал и хлопнул в ладоши. Зал стих. Майор зычно крикнул:
Поели–попили, ребятушки?
Ой, поели–попили, батюшка! — ответил хор.
Поразвлечься не желаете?! — крикнул майор?
Желаем, батюшка! — заорали надзиратели в предвкушении
Смерти или сексу?!
Смерти, батюшка! — заорали в ответ.
Сексу, батюшка! — крикнул кто–то робко.
Сначала смерти, потом сексу! — решил потрафить надзирателям Плешка
Да–а–а-а!!!! — заорала толпа в ответ.
Спустя полчаса в зал ввели изможденного сидением в карцере Серафима.
Глядя на чадящие вдали факелы, освещающие путь к Дому культуры концлагеря, Серафим шестым чувством понял, что его смертный час не за горами, и даже не за холмами. А вот за этой тропкой, которая вела от карцера, где он находился, к месту, где веселились палачи. Лагерь испуганно молчал. Пирушки администрации всегда заканчивались расправами. Серафим чуял, что в эту ночь расправа произойдет над ним. Поэтому узник привстал на цыпочки и жарко зашептал в щель стены:
Часовой, эй, послушай…
Ну? — спросил часовой.
Пять золотых, и кувшин вина, — сказал Серафим.
Родишь, что ли? — посмеялся своей удачной шутке охранник.
Пойди в барак и спроси… — перечислил Серафим имена своих последователей.
Часовой, помявшись, ушел. Хоть это был и концлагерь, но все–таки молдавский концлагерь. Поэтому здесь всегда можно было что–то купить, обменять или выпросить. Так что уже через несколько минут тихо скрипнул засов, и в помещение карцера — бывший хлев — скользнули несколько десятков человек.
Дети мои, — сказал Серафим, потирая руки в местах, где натерли снятые за еще один кувшин вина кандалы.
Я хочу, чтобы вы слушали меня, не перебивая, — сказал он.
Через какой–то час или два меня убьют, — сказал он, подняв руку, чтобы негодующие возгласы утихли.
Я хочу, чтобы вы впитали в себя Учение истины и исхода, — сказал он.
Которое заключается в том, что мы молдаване — новый народ Израилев, и именно с нами Бог заключил новый договор.