Но бывший Серафим уже шел к двери, за которой стояли пришедшие за ним охранники.
……………………………………………………………………………………………………………………………………….
*Серафим поет на молдавском языке, мы же постарались в переводе сохранить, в первую очередь, смысл, поэтому песня не в рифму, — прим. переводчика).
……………………………………………………………………………………………………………………………………….
Серафим, бесстрашно глядя на дьявольские рожи веселящейся охраны, прошел в центр зала, и встал, скрестив руки.
Хорош… — с невольным восхищением сказал Плешка.
Сме–е–е-лый, — протянул издевательски кто–то.
Чего надо? — спросил гордо Серафим.
Ты Серафим Ботезату? — спросил Плешка.
Серафим, улыбаясь, молчал. Он–то знал, что Серафима Ботезату здесь нет.
Так Серафим ты или нет? — повысил голос Плешка.
В общем, ты Серафим! — сказал он, сличив лицо узника с фото из личного дела, услужливо поднесенного помощником.
Ты сам сказал, — равнодушно сказал Серафим.
Наглый мятежник, и лидер сектантской ереси, выявленный благодаря мне, — сказал Плешка, — ты приговариваешься правительством Молдовы к смертной казни.
Ты сказал, — равнодушно пожал плечами Серафим.
Как знаешь, — сказал Плешка, чье сочувствие Серафиму испарилось из–за упрямства узника.
Я знаю только то, что ничего не знаю, — сказал Серафим, — особенно если учесть, что я даже не знаю, кто это сказал.
Наглый еретик, — устало сказал Плешка.
Распять его, — велел он.
Толпа взревела. Палачи, освещая себе дорогу факелами, вытащили Серафима на улицу, и разложили на огромном колесе. Такие в молдавских деревнях кладут на крышу дома, или укрепляют в кроне деревьев, чтобы аист, приносящий удачу, свил там свое гнездо… Серафим молчал. Приколотив его руки к колесу большими строительными гвоздями, палачи занялись ногами, после чего подняли колесо на стену и подвесили на большой крюк, где когда–то висел плакат «Социализм в МССР не утопия, а реальная цель следующей трудовой пятилетки». Л. И. Брежнев».
Мужественный Серафим не проронил ни слова.
Ну и как тебе там, сектант? — спросил снизу майор Плешка.
Высоко, — ответил Серафим, истекающий кровью.
Надзиратели закивали. Они умели ценить мужество.
Глупец, — сказал Плешка, — будущее Молдавии, как верно отметил в своем выступлении на саммите глав государств ООН и. о. президента Молдавии Михай Гимпу — в евроинтеграционных с Европой процессах и тесном сотрудничестве с восточными партнерами, под которыми мы подразумеваем Россию и Украину…
… а не в твоих бреднях! — воскликнул распалившийся Плешка.
Гойда! — заорали надзиратели.
Толпа потянулась обратно в здание, пировать. Серафим, распятый на колесе, висел над дверьми, словно большая кровавая подкова на счастье. Сверху был виден черный, мрачный лагерь. То, что было в ДК, Серафим, слабея, лишь слышал. Люди были взбудоражены и громко переговаривались. Все были довольны. Такой потрясающей вечеринки в стиле а-ля рюс в Касауцком концлагере давно не было…
Вина, водки, наливки сладкой попили, детушки мои?! — спросил Плешка надзирателей, многие из которых, с учетом популярности ранних браков в сельской Молдавии, по возрасту годились ему в отцы.
Попили, батюшка! — ответили собравшиеся.
Кровушки попили, детушки?! — спросил Плешка.
Попили, батюшка! — ответили ему.
Значит, время баб пришло… — крикнул Плешка.
Разразившейся в зале буре мог бы позавидовать любой ураган тихоокеанского побережья США. Под крики, мат и смех собравшихся в зал скользнули невольницы из женской части лагеря. Принялись — в чем мать родила — танцевать, извиваться и ублажать собравшихся. Проститутки из борделя, приглашенные на вечеринку, были одеты в прозрачные накидки. И лишь одна Нина, которую внесли на носилках, словно царицу какую, была одета прилично и даже отчасти ханжески. На девушке была мини–юбка, синие сапожки и топик.
Цыц всем! — заорал что есть мочи Плешка.
Други мои, — сказал он, когда шум снова стих и даже рабыни замерли под столами с надзирателевыми хозяйствами во ртах.
Люба мне Нина, знаете вы все это…, — сказал он, жадно выискивая на лице Нины знаки расположения.
Написал я ей поэму, — сказал он.
Читать буду! — воскликнул Плешка.
Нина заинтересованно глянула на поклонника. Плешка начал читать:
Обними меня, ну, пожалуйста/ я люблю твои полные волосы/ я бы вырвал их из твоей головы все/ когда мы вместе, когда тремся об друга / и сплел из них рубашку, как у Ганса мальчика/ с крапивным воротом / она бы меня хранила от всех бед/я знаю/что ты хранишь меня лучше всех бед/ лучше всех рубашек/но ты не вечна, я боюсь, что тебя скоро не будет/ кто тогда станет зажигать звезды/ в пруду/ окруженном лягушками, поющими/ любовные арии для тебя/ это я их нанял, конечно/ кто будет зажигать свечи, которые лижут горячим воском/ мои ладони/ после этого мне удаются самые лучшие прозы в стихах/ самые лучшие перлы/ жемчужины, застрявшие в моей голове/ о, она как раковина, а твои слова как песок/ попадая ко мне в голову/ они становятся самыми драгоценными драгоценностями/ из наиболее дорогих ценностей…