Сократив расстояние между нами до минимума, он со всей дури заехал кулаком мне в челюсть. Я тоже, как и он почувствовал удовлетворение. Заслужил. Я не только это заслужил. Я заслужил те муки, через которые прошёл. Но они не сравнятся с тем, что чувствовала Машка.
Этот слабый ранимый человечек прошёл все душевные и физические травмы, которые я ей причинил, одна. Меня не было рядом. И сейчас я должен забрать сына и вновь исчезнуть из её жизни. Дать ей возможность быть счастливой. Без меня. Но смогу ли я быть от неё далеко, когда знаю, где она? Смогу ли жить как раньше, зная, что могу снова увидеть? Смогу ли ложиться в холодную постель, представляя, что этот мажор тискает её за небольшую грудь, целуя сладкие губы?
От этой картины потемнело в глазах, и я чуть было не пропустил новый удар. Перехватил его кулак и сжал, пока он не скривился. Да парень, слабоват ты для защитника.
— Достаточно, — пусть в коридоре только старая уборщица, делая вид, что моет полы, а сама внимательно следит за нами, но я не хотел, чтобы у него были из-за меня проблемы.
— Ублюдок! Если ты отец пациента, это не значит, что в праве делать, что вздумается! — он выплюнул эти слова с таким отвращением, как будто я не достоин даже дышать с ним одним воздухом. — Я засужу тебя!
— Закончил?
— Не попадайся больше нам на пути, иначе…
— Что иначе, сопляк? — глядя в его бегающие глаза, я начал потихоньку звереть. Не таким должен быть мужчина рядом с ней. Что он может предложить ей? Чем помочь? Он даже от меня толком не смог защитить.
— Проваливай. И не появляйся здесь больше. Иначе упрячу за решётку за нападение, — он тыкнул мне в грудь пальцем, пытаясь припугнуть.
— Я уйду. Просто будь рядом с ней. И если я узнаю, что ты сделал что-то не так… Поверь, парень…Тебе это не понравится.
— Тебе-то какая разница?
— Я предупредил.
Удаляясь не твёрдой походкой по намытому полу, я как будто заново умирал. От чего же так больно уходить? Я считал, что вытравил полностью все чувства к этой рыжей девчонке. А стоило лишь взглянуть ей в глаза… Как будто не было этих лет.
Я готов встать на колени перед ней. Чтобы она простила. Но это ни к чему. Ей уже это не нужно. Пусть дальше живет, ненавидя меня.
Так лучше. Я уйду. Теперь навсегда. Я смогу.
Почему же сердце рвётся наружу, заставляя бежать к ней и пусть мир рухнет, но быть рядом?
Глава 21. Дима
В палате у сына был приятный полумрак. Приятный потому, что в сумерках слава богу не был виден весь кошмар отечественной больницы.
Обветшалая краска, сползающая кое-где со стен, видела ещё самого Брежнева. А из трещин между рамами дул ледяной осенний ветер. Некогда белоснежные простыни посерели от старости. И как в таких условиях они собрались лечить ребёнка с пневмонией?
Ещё врач этот… Отказался госпитализировать Мишку в другую больницу. Что у них? Статистика понизится? Премии лишатся? Если его состояние ухудшится, то он не только премии лишится, но и головы.
Сын — единственное, что заставляло меня просыпаться по утрам. Лишь он не дал мне превратиться в бесполезный кусок мяса без цели и стремлений.
Ответственность за его жизнь в двойном размере легла на мои плечи, стоило только Ольге помахать нам ручкой и укатить «за бугор», когда ей предложили выгодный контракт в каком-то модельном агентстве.
Я иногда задумывался. А есть ли это агентство? Как может такая сушеная вобла кого-то интересовать? Да она красивая, но болезненная худоба, вызванная постоянными диетами и отсутствием мяса в рационе, сделали её чем-то средним между бальзамированной мумией Тутанхамона и некогда красивой статной женщиной.
Может быть, роль любящей матери и примерной жены её не устраивала, и она решила начать «с чистого листа»? Я не осуждал, когда она собрала чемоданы. Мне это тоже было только на руку. Не нужно было изображать семьянина, который спешит домой после тяжелого дня. Не нужно было на людях держать за руку и пытаться смотреть на неё влюблёнными глазами. Она была не той женщиной, которая занимает все мысли.
Но она подарила мне Мишку. Большего мне в жизни не надо.
Я вынырнул из своих безрадостных мыслей. Сын увлечённо что-то рисовал в своём альбоме, нахмурив брови. Он всегда был у меня серьёзным малым. Может, на него так действовало безразличие матери, а может, не замечая того, я сам его так воспитал.
У него не было этих раздражающих детских замашек «хочу», «дай». Единственное, что меня беспокоило, это его асоциальное поведение с другими детьми.
Он не особо любил играть с ними. Терпеть не мог делиться своими вещами. А когда нянечки начинали сюсюкаться с ним, то демонстративно смерив тяжелым взглядом, которому научился у меня, уходил подальше. Ему и одному было не плохо. Я был можно сказать его единственным другом. Это очень важно. Быть другом своему ребёнку. Не скажу, что его поведение меня не беспокоило. Частенько пытался на детской площадке его познакомить с другими детьми, но всё сводилось к тому, что мамаши этих детей пытались меня склеить. Чему Мишка тоже не был рад.
Мы с ним как два бобыля. Никто нам не нужен.
Стоило только оставить его с матерью Ольги (называть её бабушкой Мишки язык не поворачивается), как он оказался в больнице. Старая карга вспоминала о наличии внука раз в год на День бабушек, ожидая подарок. Она нам такой же чужой человек, как и её дочь.
После всего случившегося она, думаю, долго не появится на горизонте. Не извинившись и не объяснив, что случилось, она просто сбежала. Это у них семейное. Она понимала, что я откручу её голову и выброшу в мусорный бак.
— Миш, собирайся, мы едем в другую больницу, — не дожидаясь ответа, я методично начал складывать небольшой запас одежды, который притащила старуха.
— Я никуда не поеду, — сын даже не поднял взгляда от своего рисунка.
— В смысле? — голова после всего произошедшего не переставая гудела, а мысли не желали складываться в дальнейший план.
— Я не поеду никуда, пап. Здесь буду лечиться. А что? Жиденькая овсянка на воде, потрескавшаяся плитка в туалете, деревянная подушка. Красота. Спартанские условия, — он пожал плечами и скривил губы, чем стал ещё сильнее походить на меня.
— Михаил Дмитриевич, с каких это пор ты начал спорить со мной? — я сложил руки на груди, вкладывая в свою позу всё негодование.
— Ой пап, мне через месяц шесть лет. Ты сам говорил всегда, что я взрослый. Вот и я веду себя как взрослый, — он наконец отвлёкся от рисунка из-за очередного приступа кашля. — И вообще, мне здесь нравится. Здесь Мария. Хочу пригласить её на свой день рождения.
— Ч-чего? — в этот момент мой собственный малолетний сын ввёл меня в ступор. Какова вероятность встретить в этой богом забытой больнице ещё одну Марию? Велика в общем-то.
— Нет, Миш. Ты пригласишь на свой день рождения ребят из твоей группы.
— Но…
— Я всё сказал! — он вздрогнул от моего голоса. Не сдержался. Переборщил. Нервы сегодня ни к черту.
Я отвернулся от ребёнка, пытаясь унять эмоции. Рукой провёл по лицу. В грудной клетке бешено бьющееся сердце заставило скривиться от боли. Пришлось закинуть в рот таблетку фенибута.
В мои планы входило как можно дальше держаться от этой ведьмы, которая своими зелёными глазами приворожила похоже не только меня. Это у нас в крови.
— Раз так, то можешь отменять праздник. Она хорошая и я хочу в СВОЙ день рождения видеть только её и тебя. Никаких бабушек, никаких друзей и я тебя умоляю… никаких клоунов, — он тяжело вздохнул, словно укорял о прошлом не удачном празднике.
— Миша, ты знаешь, что слишком взрослый для своих пяти лет?
— Мне шесть почти. В следующем году в школу. Там универ. Потом работа. Свадьба. Спиногрызы. А там старость не за горами.
— Уже распланировал всё на годы вперёд, дружище? — я потрепал по его отросшей шевелюре.
— Ага. Так что мы договорились с тобой? Тем более ты должен быть благодарен ей за спасение своего единственного и горячо любимого сына.