Но стоило ей пойти им навстречу с пульсирующим синим «сердцем» в руках, и существа замерли на месте, непроизвольно склоняя голову в поклоне, будто пригвождённые этой силой к месту. И как только она сделала ещё шаг, «сердце» загорелось ярче и хохотуны зашипели, заклокотали, пока не стали рассыпаться и не обратились в чёрную пыль, унесённую ветром. На их месте остались лишь волчьи головы, казавшиеся уснувшими, с мирно закрытыми глазами. Тадака ещё раз осмотрела «сердце» и затем положила его в рюкзак. Подняв одну из голов, она так и понесла её с собой. Лёд таял, а встречаемые ею мертвяки падали и рассыпались, развеянные ветром. И теперь Тадака заметила, как тьма укрывала Лес, но отныне не ужасала, а убаюкивала, как мать, бережно укладывающая на сон своё дитя.
※※※
Дома под потолком висела пустая корзинка с остатками чёрных разводов. На табурет отныне была возложена волчья голова для дальнейших исследований, а к «стопам» тотема — белые цветочки.
Где-то рядом, на алтарике лежала раскрытой оставленная шитая записная книжка, на странице которой значилась запись, в которой знания Тадаки о языке письменном превосходили язык разговорный:
«Мне любопытно узнать — что это такое. Про людей я поняла одно — все они змеи, — писала она в своём дневнике корявые иероглифы. Похоже, на этот момент ей вспомнился кто-то, потому что перо её дрогнуло и провело ребристую линию, перечёркивая «все». — Может, есть и кто-то хороший. Но те, кто придут сюда, захотят применить этот кипящий гнев по разумению своего уродливого ума. Пусть лучше останутся такими, какие они сейчас: уродливыми и бессильными, а я буду изучать».
И только одно слово увековечило время в завываниях ветра:
«Прощение».
Эпилог
Оливер бежал через лес, как если бы сам страх гнал его прочь. Его тело выдыхалось, но образы, стоявшие перед глазами не позволяли ему остановиться. Он видел, как его товарищей раздирали мертвецы; видел Тадаку, легко разрубающую как мертвецов, так и живых, умирающих и пытавшихся пуститься в бегство.
«Почему же она не убила меня?» — вновь и вновь возникал вопрос в его голове, ему было стыдно получить такую удачу, когда все остальные уже домой не вернутся.
Оливер был в ужасе. Он не мог прийти в себя. Продираясь сквозь кусты, он шарахался от каждого шороха, ему казалось, что вот-вот оттуда выскочил бы очередной мертвец. Он убегал, сам не зная куда, он только помнил по рассказам солдат, что Лес никогда не впускает, но всегда с радостью выгоняет вторгшихся на его территорию, и Оливер уповал на это.
Как на зло темнело и оттого становилось только труднее продолжать путь.
На шее подскакивал амулет, излучавший еле заметное синее свечение. От этого амулета кожу жгло, но снять его Оливер даже не думал: благодаря ему мертвецы в миг забыли об Оливере, и не видели его точно так же, как и Тадаку.
Оливер сетовал на то, что был безоружен: меча он лишился на первых порах, когда, испугавшись подошедшего вплотную мертвеца, выронил его из рук. Поднимать его Оливер тогда не стал, бросившись бежать, а сейчас боялся, что это окажется его последней ошибкой.
В его распоряжении остались только ноги. И Оливер не останавливался ни на мгновение. Тишина Проклятого Леса оглушала, а сапоги увязали в снегу. Он чувствовал, что каждый шаг давался всё труднее.
Сквозь деревья пробивался слабый свет — лес редел, и у Оливера промелькнула надежда. «Неужели?» — он почти не верил, но впереди... впереди было ещё так много шагов.
Оливер, спотыкаясь, пытался устоять на ногах, но тело предало его. Он стал задыхаться, чувствовать, что ему слишком холодно, а сапоги на ногах слишком тяжелы и оттого до спасительного выхода ему не добежать. Сбавив ход, но не переставая двигаться, он вяло шёл. Он принялся на ходу стаскивать с себя обувь и откинул сначала один сапог в сторону деревьев, а затем другой. Стопы соприкоснулись с кусающимся холодом снегом, Оливер поджал губы и, закричав, побежал вперёд на последнем издыхании.
Впереди тот самый источник света будто намеревался отдалиться всё сильнее, и Оливер впал в панику. Он стал плакать и молиться всем, кому мог, чтобы добежать. Ноги вынесли его на пустошь с редкой, выжженной травой, и он был слишком слаб, чтобы даже остановиться. Но, почувствовав облегчение хозяина, ноги подкосились и Оливер рухнул в траву, тяжело дыша. Его окружала эта загубленная, росшая только проплешинами, уничтожаемая подбиравшимся холодом, но не сдававшаяся трава. Только несколько суток прошло с того раза, когда он видел её в последний раз, однако ему казалось, что ничем в жизни он не восхищался больше, чем ею.