※※※
Время шло. Старик оставил тело, а Оливер и Иссия жили душа в душу. Пусть он так никогда и не полюбил её, но уважал, как женщину и делал всё, чтобы она не могла почувствовать подвоха. Всё-таки, без неё и её отца, он бы не выжил.
У них родился третий ребёнок — дочь, успевшая к этому времени научиться ходить и окрепнуть. Стоял солнечный день лета, было тепло, свежо, просторно. Птицы заливались песнями, царила гармония у окраин Леса, а трава заполонила все земли: сочная и рвущаяся вдоволь накормить скот.
Старшие дети вместе с малышкой играли возле лесной окраины на пустыре, теперь обратившемся в луг, когда Оливер, приглядывавший за ними, увидел знакомую фигуру среди деревьев. Это было секундное мгновение, когда всё вокруг замерло и он забыл обо всех годах, что прожил после похода, они стали неважным сном. На его груди засветился амулет, который он носил беспрерывно.
Дети были слишком заняты, а он не мог оторвать своего внимания от фигуры. «Нет.. это просто невозможно», — думал он, осознавая, что там стояла всё та же дикарка, не тронутая временем, как сам Старый Лес, теперь уже не называемым Проклятым: звери вернулись в него, растения оживали, а люди стали меньше бояться его посещать.
Тадака, не двигаясь, смотрела в его глаза, и было в её взгляде что-то такое же дикое и неприступное, как в прошлом, но и... капля теплоты. Недолог был их безмолвный диалог взглядов: она вдруг дёрнула головой в сторону, развернулась и исчезла в глубинах Леса. Оливер еле сдержал порыв мгновенно броситься ей вслед, сердце его бешенно стучало, но он утихомирил свой ум, решив сделать всё верно. И так, чтобы Иссия не пошла за ним.
Он повелел детям сбегать домой, помочь маме в делах и заодно передать ей, что он вернётся к ночи, уйдя в другую деревню. Как только те побежали, втайне ото всех, он поспешил к деревьям.
Он бежал, ведомый странным чувством, что разгорелось с новой силой, стоило ему увидеть те самые насупленные глаза и смольные волосы. Оливер сам не знал, как только его угораздило влюбиться именно в Тадаку из всех возможных людей, но он так и не смог её забыть. Он увидел в её таинственной дикости что-то, что нельзя найти среди людей, придумавших, как им жить, кто они и играющим свои придуманные роли. Она была первой, кто ни во что не ставила ни чины, ни общество, и рядом с ней... он чувствовал себя таким же свободным тогда.
Он бежал, смеясь, чуть ли не плача, называя себя дураком и думая, что возможно, раз так долго бежит, то вовсе и не видел странную дикарку, а придумал её себе. Но вот он оказался на той самой поляне, где был их привал. Где он позаботился об её удобствах.
И она стояла в самом центре.
— Все люди... считали тебя дикой, глупой, но как глупая дикарка смогла бы спланировать всё так, как сделала это ты? Как глупый человек... мог знать, что я приду? Как... как ты нашла меня, Тадака? — он сглотнул, еле выговорив это всё и жалостливо смотря на женщину, державшую в своих могучих руках его нежное сердце.
Тадака не изменила своей невозмутимости. Оливер был уверен, что для неё это было так же просто, как падение листка с дерева по осени. И будто вторя его мыслям, она коротко сказала:
— Я следую тому, куда ведёт меня Лес. И ты — единственное, что я увидела впервые, — голос её был всё таким же грубым, необычным, а дикция плачевной, но удивительно: за годы речь её стала чище, он понимал каждое слово. В ответ на возникшее на его лице удивление, Тадака усмехнулась: — Я живу в Лесу, но я учусь.
Оливер всё ещё не до конца был уверен, что не спал. Среди тишины леса, он чувствовал их уединённость и сам пытался осознать тот факт, что она запомнила его так же, как и он её. Значило ли это что-то ещё?
Его взгляд невольно скользнул по ней: распущенные волосы, космами лежащие на её плечах и за годы ставшие только длиньше, хотя теперь было заметно, что она по крайней мере пыталась их расчёсывать. Её одежды стали более громоздкими, с новыми орнаментами, хорошо скрывая её тело и защищая от любых возможных повреждений, и при этом подчёркивая её близость по духу к одичавшим людям. Они были простыми, из всех материалов, что могли попасться под руку и без какого-либо из стилей королевства.
Её прежде нерослая фигура, возможно, стала чуть выше, и сама она стала чуть стройнее, с выраженными женскими изгибами. Но если только самую малость: она оставалась такой же мальчишеской наружности, как и прежде.
Она вынула из-за своего самодельного пояса деревянную флейту. Старёхонькую, с царапинами, затёртую.